Чтение онлайн

Замедление темпов экономического роста Китая может стать настоящим шоком для «звезд» прошлого десятилетия, когда самыми рентабельными ценными бумагами в мире были акции сырьевых и энергетических компаний, а самыми эффективными фондовыми рынками – рынки богатых природными ресурсами Бразилии и России, выросшие примерно на 300 процентов в долларовом выражении, что не замедлило сказаться и на национальной валюте. В основу успеха этих фондовых рынков легли высокие цены на сырьевые товары и популярность правительства, известного своей щедростью: например, российский бюджет 2011 года будет сбалансированным, только если средняя цена на нефть не опустится ниже 100 долларов за баррель. Падение цен на сырьевые товары может в мгновение ока изменить ситуацию во всем мире, что, без сомнения, приведет к усилению угрозы нестабильности на Ближнем Востоке, зато несколько поумерит амбиции и сузит пространство для финансового маневра в разрушительных нефтяных государствах вроде Венесуэлы и придаст импульс честолюбия некоторым самоуспокоившимся региональным лидерам, например Бразилии.

В 2000 году, после двадцатилетнего периода снижения цен на сырьевые товары, когда еще никто не предвидел грядущего всплеска китайского спроса на них, основные экспортеры инвестировали в добычу нефти совсем немного. Когда же спрос неожиданно подскочил, это повлекло за собой взлет цен, обещавший баснословные прибыли, но удовлетворить резко возросшие запросы оказалось очень и очень трудно. В последние годы поставщики основных видов сырья – железной руды, нефти и меди – затрачивали и затрачивают на увеличение добычи десятки миллиардов долларов, основываясь в первую очередь на прогнозах огромного спроса Китая, которые, однако, вполне могут не сбыться. Глобальные горнодобывающие компании, например, расширяют рудники по добыче железной руды исходя из предположения, что объем их поставок к 2015 году вырастет на 60 процентов. Но чтобы это случилось, Китай должен за этот же период удвоить спрос на данное сырье, а это весьма сомнительно, учитывая, что Пекин уже весьма неоднозначно дал понять, что инвестиционная активность в стране в скором времени пойдет на спад.

Оптимисты очень любят говорить о резком повышении спроса на сырье, но за последнее десятилетие рост цен на нефть привел к столь резкому увеличению инвестиций в новые проекты – поиск новых месторождений, строительство новых трубопроводов и нефтеперерабатывающих заводов, разработку альтернативных источников энергии (например, сланцевого газа) и др., – что уже в этом десятилетии предложение вполне может превысить спрос. И это в равной мере касается как нефти, так и многих других сырьевых товаров, от стали до соевых бобов. Такая инвестиционная чрезмерность характерна для поздних стадий любого «пузыря»; именно из-за нее в зоне риска оказывается так много инвесторов, компаний и стран. Автор Джордж Гудман, больше известный под псевдонимом Адам Смит, идеально описал заключительные моменты любой мании в своей книге «Игра на деньги» (The Money Game), написанной в разгар рыночного бума 1967 года: «Мы все находимся на замечательной вечеринке и знаем, что по правилам игры в какой-то момент через огромные двери террасы ворвется Черный всадник, который повергнет гуляк. Ушедшие раньше могли бы спастись, но музыка и вино так соблазнительны, что мы не хотим уходить, и только постоянно спрашиваем друг у друга: “Который час? Который сейчас час?” Но ни на одних часах в доме нет стрелок».

Такие «черные всадники» сокрушат и гуляк, которые не смогли вовремя уйти с вечеринки сырьевых товаров. Когда связь «Китай-сырье» разорвется, одной из выигравших в результате групп, очевидно, будут импортеры сырьевых товаров, в том числе Индия, Турция и Египет. Снижение цен на сырье ослабит инфляционный прессинг, который, возможно, сегодня является самым серьезным препятствием, стоящим на пути роста этих стран.

И такой исход был бы в русле всей послевоенной истории мировой экономики, которая показывает, что подавляющее большинство экономических «чудес» были созданы промышленными державами – импортерами, а не экспортерами сырья. В 2008 году Комиссия Всемирного банка по вопросам роста опубликовала доклад, где говорилось, что начиная с 1945 года только тринадцать стран в мире сумели поддерживать темпы экономического роста в 7 и более процентов в течение четверти века подряд. Из этой группы лишь одна Бразилия добилась успеха в результате сырьевого бума 1960-х и 1970-х годов, но потом, в период снижения цен на сырье, который длился с 1980 по 1990-е годы, у нее начались серьезные проблемы. Все же остальные победители были производителями: они выпускали полезные товары по доступным ценам. Первой с 1950-х годов шла Япония, за ней Корея, Тайвань, Китай, Таиланд и Индонезия. Гонконг и Сингапур присоединились к этой группе, став своего рода каналами, по которым азиатские производители соединялись с остальным миром.

Если же говорить о пессимистичных прогнозах, то в данном случае распространенная ошибка заключается в убежденности в том, что когда очередное всеобщее преходящее увлечение ослабевает и уходит в небытие, мир переживает страшный коллапс, а не переходит к новой главе. В конце 1980-х на долю Японии приходилась почти половина общего объема мировых фондовых рынков, и пессимисты прогнозировали, что проблемы в экономике этой страны непременно приведут к глобальному краху. Но в начале 1990-х, когда японский фондовый рынок действительно рухнул, по глобальному экономическому морю пробежала лишь слабая рябь. На авансцену, поражая мир новыми технологиями, разработанными в Кремниевой долине, вышли США, сменившие Японию на почетном посту главного двигателя экономического роста. Еще один пример: в 1997–1998 годах, накануне азиатского финансового кризиса, промышленные экономики среднего размера, такие как Таиланд и Малайзия, составляли 30 процентов от фондовых индексов глобального формирующегося рынка, а сейчас их доля снизилась до 5 процентов.

Точнее всех суть эволюционных изменений нашего мира описал отец современной химии великий Антуан Лавуазье: «Ничто не возникает и не исчезает, все трансформируется». И грядущий спад деловой активности в Китае и взрыв сырьевого «пузыря» принесет миру трансформацию, а не катастрофу. Китай не рухнет, он преобразуется. Уменьшение объема инвестиций замедлит общий рост, но, конечно же, не остановит мощного подъема потребителя этого развивающегося рынка, и этот потребитель будет захватывать все большую и большую долю как китайской, так и мировой экономики.

У других зарождающихся рынков появятся новые возможности для роста благодаря поставкам сырья для заводов и фабрик, выпускающих товары для удовлетворения нужд этих новых потребителей. Доля Азии в глобальном среднем классе выросла с 20 процентов в 1980 году до 60 процентов в настоящее время, а число азиатских миллионеров в 2010 году достигло 3 миллионов человек – столько же, сколько в Европе. Это в определенной мере свидетельствует о наличии в Китае новых рынков, способных расширяться, даже если замедлятся темпы роста инвестиционного аспекта экономики страны. Один из примеров – высокотехнологичные товары широкого потребления, от смартфонов до телевизоров с ЖК-экранами, спрос на которые не удовлетворен до сих пор.

Без сомнения, этот разрастающийся класс потребителей будет способствовать росту спроса и на важнейшие основные товары, от мыла до упакованных продуктов питания, но поистине потрясающие возможности лежат прежде всего в группе предметов роскоши. Стремление азиатских потребителей к хорошей жизни стимулирует постоянное увеличение объемов продаж товаров класса люкс, и конца этому не видно: объем продаж предметов роскоши в настоящее время растет в 2,5 раза быстрее, чем глобальная экономика в целом. Так, например, на Китай в настоящее время приходится 10 процентов от мирового ВВП и 20 процентов сбыта предметов роскоши; при наличии чуть более 1 процента миллионеров тут ежегодно покупают 32 процента знаменитых швейцарских часов.

Другим важным следствием резкого снижения цен на сырьевые товары станет мощный попутный ветер для пребывающих сегодня «в осаде» западных экономик, которые очень много тратят на импорт нефти и прочего сырья. К тому же можно ожидать бо2льших потоков капитала в продуктивные части мировой экономики. Не удивлюсь, если уже в текущем десятилетии объектом всеобщей одержимости вновь станут американские высокие технологии, зеркально отобразив ситуацию XIX века, когда за три десятилетия США пережили целых два железнодорожных бума. Несмотря на подъем формирующихся рынков, США по-прежнему остаются родиной большинства наилучших компьютерных приложений. В 1980-х и 1990-х Штаты резко сократили объем инвестиций в дороги и здания – именно тех инвестиций, взлет которых тогда начался в Китае, – и взяли на себя новую роль первейшей в мире экономики, основанной на научных знаниях и инновациях. Сегодняшнее плачевное состояние американских дорог привело к громкому национальному скандалу, и мало кто вспоминает о светлой стороне этой медали: в период между 1980 и 2000 годом расходы на программное обеспечение и оборудование выросли более чем в два раза, инициировав бум продуктивности, который стал главным фактором быстрого восстановления американской экономики в 1990-х годах.

Достижения США в высокотехнологической сфере поистине впечатляют, даже по сравнению с самыми быстрорастущими формирующимися рынками, а также с Японией и Тайванем – странами, тоже активно инвестирующими в научные исследования и технологические разработки, но со значительно менее заметными результатами в смысле их влияния на экономический рост. Бизнес-стратег Анил Гупта и научный консультант Хэйьян Ван отмечают, что, несмотря весь ажиотаж вокруг достижений Китая в области инноваций с его миллиардами, идущими на научные исследования, самой большой в мире рабочей силой этого профиля и всплеском числа патентных заявок, реальная ситуация тут намного менее радужная, чем представляется на первый взгляд. Дело в том, что львиная доля квалифицированной рабочей силы готовится к профессиональной деятельности по традиционному национальному методу зубрежки, а большинство патентов, подаваемых в патентные бюро Китая, предлагают лишь незначительные изменения в уже существующие конструкции, а то и вообще представляют собой лишь попытку воспользоваться иностранной идеей в системе, не признающей зарубежные патенты. Гупта и Ван указывают на то, что сегодня существует общепринятый критерий, то есть число новых идей, принятых и зарегистрированных всеми тремя главными патентными ведомствами мира: США, Европы и Японии. Так вот, на каждые тридцать зарегистрированных идей, поступивших от изобретателей США, Европы и Японии, этот тройной отсев проходит только одна китайская.

Даже Япония получает от своей одержимости научными разработками и новаторством намного меньше пользы, чем США. С одной стороны, Америке благоприятствуют сами по себе огромные размеры страны, на долю которой приходится более трети глобальных расходов на научные исследования. Но с другой – не менее важно и то, что Япония в основном, что называется, смотрит внутрь, и хотя часто она первой выходит на рынок с новыми идеями, эти идеи нередко работают только на японском рынке. Примеров тому множество: еще в 2004 году Япония заменила кредитные карты мобильными платежными системами, но до сих пор не создала на базе этой концепции ни одного глобального бренда. В стране огромной популярностью пользуются десятки всевозможных мобильных устройств, пришедших на смену смартфонам, но больше нигде в мире этих чудес техники не встретишь.