Чтение онлайн

И оставалась только мечта. Мечта о том, что и у него, как и у многих художников, будет жена-красавица, которую он будет лелеять и писать всю жизнь.

А жизнь тем временем шла своим чередом. Игорь окончил институт, получил диплом. Но стать художником труднее, чем получить диплом. Из Москвы ему уезжать не хотелось, а в столице и без Игоря Кудинова много живописцев.

Он брался за любую работу: писал шрифты и монтировал фотографии на сельскохозяйственной выставке; расписывал фойе клубов и чайханы в узбекских колхозах.

Годы шли, а признание не приходило. Мать зарабатывала все меньше и меньше. Игорь пообтрепался; мастерской у него не было, работать дома — негде.

Однажды, находясь в таком удрученном состоянии, Кудинов повстречал Славку Ипполитова, и тот, сжалившись на ним, замолвил за него словечко в комбинате: Славка был всюду своим человеком. Требовалось полотно, как выразился Славка, на «д р е в е с н у ю» тему — для нового Дома культуры в Нововятске.

Было лето, в Москве — душно, жарко. Художники снимали дачи, отдыхали на берегу моря. Но у Кудинова не было ни дачи, ни денег, чтобы поехать к морю. Игорь толкался в Москве, и в комбинате ему обрадовались. Он заключил договор и поехал в Киров. Больше месяца жил Игорь в лесу, в общежитии лесорубов. Он привез из Вятки очень много эскизов, и одному из них суждено было стать полотном…

…В левом углу холста — красавица сосна. Бронзовеет на солнце ее величавый ствол. Мы не видим, сколь она высока. Мы можем лишь догадаться об этом по лицам лесорубов, которые, подойдя к дереву, высоко запрокинули головы, чтобы оглядеть его. Лесорубов трое. В центре, с пилой «Дружба», стоит могучий детина-бригадир. На нем кирзовые сапоги, линялые галифе: по всему видно — демобилизованный солдат. Он без рубашки: в лесу жарко. Бригадир строен и красив, и тело его задублено на солнце и бронзовеет так же, как ствол сосны. Слева от пильщика стоит паренек с рогатиной. Его обязанность — подтолкнуть сосну, чтобы она упала, куда следует. А справа — усатый дядька с топором. Ему предстоит самая черновая работа — обрубать сучья с поваленного дерева.

Однако смысл картины не в том, чтобы изобразить, с каким ликованием лесорубы смотрят на царь-дерево, которое сейчас должно упасть. И даже не в том, как хорошо выписано тело лесоповальщика. Замысел картины — шире: позади лесорубов видна двуколка — рабочим привезли обед. Опушка лесосеки ярко высвечена солнцем, и видна лошадь, щиплющая траву, повозка, на которой стоят термосы с едой; а рядом с повозкой — девушка-повар в цветастой косынке и белом фартуке; и девушка издали зачарованно смотрит на парня с пилой «Дружба».

«Всюду жизнь, — как бы говорит художник, — вот и тут, в лесу, люди работают, улыбаются, любят…»

Картина была принята комбинатом без поправок. Игорь выставил ее на осенней выставке и затем отправил в Нововятск.

Вскоре он получил новый заказ. Появились долгожданные деньги. Они казались тогда очень большими. Но самое главное — пришла уверенность в своих силах, а это так важно для живописца.

— Игорь Николаевич! — окликнули его из соседнего зала.

Кудинов вздрогнул — настолько он ушел в свои мысли, что не сразу даже понял, кто его зовет и в чем дело. А звала его все та же Екатерина Ивановна; экскурсовод мелкими шажками шла от стола директора-распорядителя, окликая:

— Игорь Николаевич! Игорь Николаевич!

— Да.

— Сомов пришел. Вас спрашивает.

— А-а, пришел?! Очень приятно!.. — обрадовался Кудинов.

Сомов — фотограф, который снимал холсты для воспроизведения их в журнале «Творчество». Разговор о том, что редакция решила подготовить материал о выставке Кудинова, был еще неделю назад, на вернисаже. На вернисаже — после всей этой суеты, которая сопровождает открытие всякой выставки, — после речей, цветов, рукопожатий, когда приглашенные уже разошлись по залам, к Кудинову подошел заведующий отделом журнала и сказал, что редактор поручил ему взять у Игоря Николаевича интервью.

— Это что — в связи с открытием выставки? — спросил Кудинов.

— Ну, и в связи, и вообще: о ваших любимых темах, о жанре, о том, как вы понимаете место художника в жизни.

— Мне что — самому писать? — на ходу торопливо спросил Игорь Николаевич.

— Нет, нет! — отвечал заведующий. — Интервью. Вопросы я подработаю. Вы только скажите, когда вам удобнее побеседовать со мной?

— Давайте завтра, в полдень. Здесь же, на выставке. Вам удобно?

— Хорошо.

— До свиданья! До завтра! — бросил Кудинов.

Он очень спешил: на пять часов вечера в ресторане ЦДРИ — Центрального Дома работников искусств — был заказан товарищеский ужин. Игорь Николаевич не сообразил сразу, что надо было пригласить на банкет и работника журнала. Но он не пригласил, и сотрудник журнала на второй день, как уговаривались, не пришел. Не явился он и на третий день, — Игорь Николаевич понапрасну лишь волновался и ждал его.

И вот теперь объявился Сомов! Значит, журнал не отступил от своей мысли, решил Кудинов. Игорь Николаевич знал Сомова — он не раз наблюдал за его работой, когда фотограф снимал полотна на выставках или в мастерских.

— Игорь Николаевич! Здравствуйте! — Сомов снял с плеча громоздкую камеру (он снимал на стекло) и, поставив чемодан с осветительной аппаратурой, протянул Кудинову руку.

Фотограф был сухопарый человек, выше среднего роста, с узким, продолговатым лицом, с большой лысиной.

— Ну-с, вы, надеюсь, в курсе дела? — спросил Сомов.

— Да, неделю назад мне говорил ваш товарищ. Но он почему-то не явился для беседы в названное время.

— Сдача номера. Суета. Редактор составил списочек работ, намеченных для воспроизведения в журнале. Он просил показать вам на всякий случай. Согласовать, одним словом. Вот, посмотрите!

Игорь Николаевич взял листок, посмотрел. Конечно же, первой в списке значилась «Эльвира», затем — «Остров на Оке», «Везут дебаркадер», «Строители» и кое-что из графики — не самое, пожалуй, главное, малоинтересное. Игорь Николаевич хотел, чтобы среди графических работ в журнале было воспроизведено и три-четыре зарисовки, из тех, что он делал в ранний период творчества. Но Сомов и слушать не хотел об этом.

— Не пройдет! — сказал он. — Я своего шефа знаю. Он считает, что его журнал — не воскресное приложение к бульварному изданию. Никаких там торсов, никакой там натуры. Где ваша «Эльвира»?

— Вы с этого полотна решили начать? Сюда прошу.

— Да. А что? — Сомов профессионально осмотрел полотно, висевшее отдельно, на самом лучшем месте главного зала. Взгляд его, с холодностью блуждавший по стене, неожиданно загорелся. — А, знаете, ничего! — искренне сказал он. И словно рядом с ним стоял не живописец, не сам автор полотна, а кто-нибудь посторонний, пояснил: — Я ведь снимаю на цвет. Шесть пластинок извожу. Часто подойдешь к картине, поглядишь, а снимать-то на цвет нечего. А тут — да! И фон живописен, и девица ваша — ничего! У нее хорошее лицо. И эта очаровательная улыбка… Да-да! Мне нравится! — говорил фотограф, раздвигая штатив. — Света тут маловато. Но это ничего. Свет мы сейчас сорганизуем. Где тут розетка? Так! Хорошо. — И снова взгляд на полотно. — А девица — ничего. Мне по вкусу. Такую, я думаю, случайно не заставишь позировать! Нет! Не скажешь, небось, что н е з н а к о м к а. Хе-хе!.. — Скованности его — как и не было. Как и все фотографы, когда они видят подходящий объект для съемки, Сомов стал излишне суетлив, Установив штатив, он открыл чемодан. В нем, поверх ламп электрического освещения, лежали матерчатые нарукавники. Фотограф взял их и, прилаживая, не сводил взгляда с картины. Он то подходил к полотну, внимательно разглядывая фактуру письма; то отходил, наклоняя голову из стороны в сторону. — Долго писали? Такое полотно, небось, за один сеанс не напишешь.