Чтение онлайн

Игорь вытер кисточку о тряпицу, отступил от этюдника, словно лишний раз хотел убедиться, что этюд удался, и, постояв, резко обернулся.

В затишке, возле ракитового куста, стояла Эльвира.

— А-а, это вы… — произнес он безо всякого оттенка: без радости, да, пожалуй, и без удивления.

Художникам это привычно: зеваки любят наблюдать за тем, как они работают.

— Извините! — вырвалось у нее искренне. — Я пошла погулять, а пойти тут совершенно некуда. Чудак был этот географ. Объездил весь мир, а дом поставил в лесу. Ни деревни вблизи, ни станции.

— Ему, наверное, наскучили люди, — обронил Игорь, еле скрывая свое раздражение.

— И вам, как мне кажется?

Игорь пожал плечами: да, и ему наскучили! — говорил его насупленный вид, ибо всякие зеваки мешают ему работать.

А она чистосердечно призналась:

— Я давно за вами наблюдаю. Вышла на берег, а вы стоите. Думаю: не заругает, дай посмотрю. — И совсем уже робко: — Можно я подойду поближе? В первый раз вижу настоящего художника.

Она подошла, встала рядом с ним.

— Похоже! — сказала она, и по голосу ее он понял, что ей понравилась его работа. Подражая ему, она отошла назад, повертела головой и добавила не очень твердо: — Похоже, но только почему-то луг… отава… она такая зеленая! Поглядите! — указала Эльвира, окинув восторженным взглядом простор. — Поглядите, зеленая, как… ну, и не подберешь сразу цвет! Как изумруд! А у вас — луг серый. И небо серое. И вода. Почему?

— А я все это так в и ж у, — сказал Кудинов не сразу. Обмочив в разбавителе кисточку, он стал смывать ею желтизну с песчаных отмелей острова, ибо цвет этот контрастировал с серым цветом неба и воды. И только пригасив желтый цвет, он добавил: — Искусство — не в том, чтобы с к о п и р о в а т ь. Искусство в том, чтобы у в и д е т ь.

— Эту вашу красотку когда-нибудь воспроизводили? — спросил Сомов.

Фотограф расставил жестяные короба осветительных приборов и щелкнул тумблером. В ярком свете лицо Эльвиры заиграло всеми красками, словно бы ожило. Настолько ожило, что Игорь Николаевич отступил даже от полотна.

— Да, воспроизводилась. Была открытка.

— Давно?

— Вскоре, как только я написал холст. Четверть века назад.

— О! Это — не в счет! — разглядывая Эльвиру при свете ламп, говорил Сомов. — Тогда не было такой техники. В журнале она будет как живая. Так… Простите, это, случайно, не ваша супруга?

— К сожалению, нет! — не супруга.

— Огорчительно. Теперь, замечу, все тащат в искусство своих жен. Художники изображают их на полотнах. Режиссеры снимают в кино в ролях невест своих старух жен.

— Бывает, — коротко отозвался Кудинов, не желая продолжать разговор.

— Но я надеюсь, что вы не потеряли из виду такую красавицу?

Игорь Николаевич вздохнул, услыхав про к р а с а в и ц у, но ничего не ответил. Он понимал, что фотографа, собственно, и не интересовали его отношения с Эльвирой. Сомов расспрашивал по привычке — знал, что клиентов надо занимать разговорами. Знал, что художник должен быть всегда под рукой во время воспроизведения его работ. Всегда могут возникнуть сомненья, вопросы — бегай, ищи их брата!

Да, к сожаленью, он утерял след Эльвиры, с грустью думал теперь Кудинов. Он очень сожалел об этом — о том, что потерял ее из виду. Потерял сразу же, как только уехал из Велегова.

А тогда, из лугов, от Оки, вспомнилось ему, они шли дружно. Лугом, где было просторно, где не было видно и тропинки, а только стлалась под ногами густая отава, — они шли рядом, смеясь и болтая обо всем, что приходило на ум. К полудню туман растащило. Сквозь быстрые облака то и дело проглядывало солнце, и было очень тепло. Эльвира сняла куртку и, бросив ее на плечи, шагала легко, размашисто. Игорь едва успевал за ней в своих кирзачах.

Как всегда бывает при первом знакомстве, они говорили в общем-то о вещах случайных: о погоде, о том, что неплохо было бы, если б сентябрь оказался хорошим, без дождей; о том, что в доме отдыха некуда выйти, не с кем поговорить и т. д.

Вдруг Эльвира остановилась, окинула дали взглядом:

— Я не знаю, как вы там видите все это. Но я соскучилась по реке, лугу, лесу. После института меня распределили в Киршу. Слыхали про такой город?

— Учил географию. Знаю, слыхал.

— География — это что! Это надо самому видеть, на себе испытать, чтобы говорить потом: «знаю».

Они остановились: луг кончился — надо было отыскать тропинку через старицу, по которой Кудинов пробирался сюда. Игорь Николаевич ходил тут не один раз, поэтому стежку в ракитовых кустах нашел быстро. Тропа была узкая, Игорь пропустил вперед Эльвиру, а сам, придерживая ветви, пошел следом.

— Я с детства привыкла к лесу, — продолжала она. — Можно сказать, выросла в лесу. А в Кирше этой, господи, кругом — горы! В окно выглянешь утром — гора! На машине едешь — гора! А пыль! А жарища! И днем и ночью нечем дышать. Как видите, я не смуглянка. А там загорела так, что за цыганку принимали. Нос сначала шелушился от загара, потом стал похож на варенную в мундире картошку, и я его пластырем заклеивала… — Эльвира остановилась и, сморщив свой аккуратный носик, надавила на него пальцем, чтобы показать, как она заклеивала его пластырем. — Я с пластырем и на работу ходила. Сослуживцы в шутку прозвали меня «утиным носом». А худа была — не поверите? За год, пока жила там, на целый пуд похудела. Пью, пью воду — только пот с меня градом. Каждый день пишу домой: папа, вызволяй!

— И что же папа? — спросил Кудинов.

Она снова пошла, будто не слыхала вопроса. Но тут же обернулась, глянула на него, и Кудинов увидел ее профиль, и в профиль лицо ее показалось ему красивым: высокий лоб, округлый подбородок, четкий рисунок губ.

— Ах, папа! — подхватила она. — Папа у меня серьезный человек. Начал войну сержантом, а закончил ее — майором. Сейчас — директор МТС в Заокском. Пишет: «Ничего, дочка, привыкай. Три года проработаешь, как положено, вернешься». Ну, зиму я ничего — отработала. Зимой там терпимо. Пришла весна — и начались мои несчастья: я заболела. Свалил меня жар. Не поверите — сорок! Пришла женщина, участковый врач, осмотрела меня, послушала и, ничего не сказав, убежала. Гляжу, через четверть часа подкатывает какая-то странная машина. Сестра и еще две женщины-санитарки с носилками. «Больная, — говорит сестра, — нам приказано доставить вас в изолятор. У вас — тиф»… Я снимала комнату у старушки узбечки. А она растила троих внуков, оставшихся от сына, погибшего в войну. Старуха всполошилась, запричитала по-своему и побежала куда-то. Я пластом лежу. Но все же собрала всю волю, приподняла голову с подушки и говорю: «В тифозный барак не поеду. Хотите — берите силой». Если б санитарами были бы мужики, они, может, и надели бы на меня рубаху такую, с зашитыми рукавами. Но санитарами были бабы. Сестра им командует: берите, мол. А я как тигр от них отбиваюсь. А может, и жалко им стало меня. Только вижу: повернулись они и уехали.

Забылась я. Проснулась, в мазанке тихо. Чую, отпускает меня. Температура начала спадать. И такая усталость навалилась, словно я сутки целые камни ворочала… — Эльвира помолчала, вспоминая, а может, и не договорила. — Гляжу, входит еще один врач. Оказывается, хозяйка тайно от меня побежала еще за одним врачом. Ну, я приподнялась — простыня подо мной вся мокрая, хоть выжимай. Он послушал меня… Только глянул в глаза, — сказал со вздохом облегчения: «Малярия»… Все ж упекли меня в больницу. Стали хиной пичкать. Я глотаю хинин, пожелтела вся, а болячка-то меня не отпускает. Как вечер — так трясет, и ни в какую. Ни аппетита у меня, ни силы, какая была. Сама себе стала противна. Приходят сослуживцы мои, из райфо, фрукты приносят, сладости разные. А у меня в тумбочке — старых еще полно. Аппетита нет. Лежу на койке, смотрю в потолок, думаю: «Этак не выживу я три года-то!» Высохла вся. Ноги — ну, как палки стали… Да так — целый месяц. Вылечили, стали из больницы выписывать и диагноз мне в справке указали. А в конце, как принято, рекомендации к продолжению лечения. Гляжу я на эту бумагу и глазам своим не верю. А там черным по белому написано: «Необходима перемена климата»… И вот я снова в Заокском. Полгода лишь у мамки родной прожила, а юбка старая на мне уже не сходится.

Эльвира замолкла. Видимо, она считала, что для первого раза — достаточно. А может, виной тому была дорога: в низине, на дне высохшей старицы, ракитовые ветви смыкались шатром, и идти здесь пришлось согнувшись. Стежка была узкая; илистая почва не просыхала даже летом, в знойные дни, и теперь то и дело приходилось обходить лужи.

Игорь шагал, стараясь не наступать на след, который оставляли на рыхлом песке ее маленькие, аккуратные боты. «А она в общем-то ничего! — думал он. — Вот уж никак не скажешь, что ноги у нее как «палки». Ноги как ноги — красивые, сильные».