Чтение онлайн

Отзвуки угрожающих событий за рубежами Латвии докатились до нас вместе с первыми группами эмигрантов, вернее — беженцев, появившихся после первых еврейских погромов в Вене. Правительство Ульманиса согласилось принять их в Латвии. В основе этого решения была договоренность с еврейской общиной Латвии, которая брала на себя материальное обеспечение преследуемых людей. Латвийское

государство со своей стороны предоставляло им безопасность и мир.

И в нашей квартире, в кабинете отца поселили двух братьев из Вены. Старший — ремесленник, кажется, столяр, младший только что закончил школу. Тихие, неразговорчивые, застенчивые люди. Из их рассказов мы поняли, как тяжело их травмировало внезапное превращение многих соседей и сослуживцев в злорадствующих врагов, восторженных последователей Гитлера, гордящихся тем, что они соотечественники фюрера.

Несколько месяцев спустя, когда для братьев нашлась работа, они ушли, сердечно поблагодарив за гостеприимство. Не знаю, как сложилась их дальнейшая судьба. Советская власть к таким беженцам относилась бесчеловечно. За короткое время советской дружбы и сотрудничества с Германией многие из эмигрантов были арестованы и в качестве дружеского жеста выданы немецким службам безопасности. С началом войны другие эмигранты, теперь уже в качестве немцев, были арестованы и заключены в лагеря. Мало кто из них выжил.

Мама путешествовала, отец вечно занят, я была полностью предоставлена себе. Именно в это время я осознавала первые признаки своей женской привлекательности. Три месяца я почти не ходила в школу, отец, не спрашивая ни о чем, подписывал мне справки о болезни. И он, и я были заняты личной жизнью.

Как я заметила, отец, может быть, задетый долгим отсутствием матери, увлекся некоей дамой, актрисой Лилией Штенгель. Когда мама наконец вернулась домой, это для нее не осталось тайной, и гут я впервые поняла, что моя мать способна на очень сильную ревность. В порыве гнева она при мне выбросила в окно портсигар, подарок той самой Штенгель отцу. Очень красивый портсигар — серебро, обтянутое настоящей змеиной кожей. Я откровенно, как это у нас было принято, начала маму поддразнивать — мол, как

же это она упрекает отца в том, что сама считает своим несомненным правом? То, что она мне ответила, меня тогда удивило. "Есть люди, — сказала она, — которые в своих чувствах настолько серьезны и искренни, что не должны рисковать первым попавшимся фривольным увлечением. Твой отец именно такой человек. Со своим чувством долга по отношению к другим людям, со своими железными "да" или "нет" он легко может запутаться в тенетах сложных и в конце концов мучительных отношений. Наш отец не товарищ по игре, все, что он делает, он делает по-настоящему".

В сказанном матерью таилась глубокая правда. И относилась она по-своему к ней тоже. Любовь к отцу она доказала всей своей жизнью, вплоть до горького ее конца. Всегда в окружении поклонников — больше, чем любая другая знакомая мне женщина, — она иногда и сама могла на миг увлечься, но соперники отца свое место знали. Она лишь смеялась над заманчивыми брачными предложениями, делавшимися даже не тайком, не намеком, а впрямую. Она могла бы стать графиней, владелицей родовых поместий или миллионершей (мне известны подобные предложения), но ее своеобразная верность супругу была истинной и непоколебимой. Наступит момент, когда она докажет ее перед людьми и Богом.

Эти три месяца нежданной свободы оказались и для меня временем совершенно особым. Только что я отметила свое шестнадцатилетие, настал момент, когда почти без всякого перехода я из ребенка превратилась в девушку. Меня до тех пор совершенно не огорчал тот факт, что отношения с мужским полом у меня складывались дружеские и братские, как с Павликом. Со мной долго и пространно беседовали, но на школьных балах танцевать почти не приглашали. Правду говоря, подрастая рядом с такой ослепительной матерью, я не питала иллюзий, что когда-нибудь смогу равняться с ней по части внешней привлекательности и, как тогда говорили, сексапильности. Близко к

сердцу я это не принимала. Меня даже не огорчало, если в детстве иногда доводилось слышать тактичное замечание: "И это дочка красавицы мадам Эвы? Ну совсем на мать не похожа..." Мир полон захватывающих, еще не осознанных возможностей, чуть не каждую минуту своей жизни я была занята чем-то интересным. Я избрала для себя будущее другого типа и совершенно не собиралась соперничать с мамой.

И все же не хочу кривить душой: когда, наконец, между пятнадцатым и шестнадцатым днем рождения из кокона вдруг высвободилась бабочка — не красавица, но все же не вовсе неприметная девица, на которую начали обращать внимание уже не из-за умных разговоров, — мною овладел восторг и нечто вроде эйфории.

Однажды утром — понимаю, что такие вещи не происходят за одно утро, но в моей памяти это осталось, как мгновенное откровение, — я повнимательнее всмотрелась в зеркало и с удивлением поняла, что случилось странное превращение. Когда, в какое время? Мой деловой, самокритичный взгляд совершенно отчетливо констатировал его. Я прошла к большому зеркалу в спальню родителей — рассмотреть себя в полный рост. Перемены были во всем. Мама смеялась: все, что женщине нужно, на своем месте. До этого слишком долго я почти нс уделяла внимания своей внешности, и теперь казалось — я изменилась в течение ночи и наутро проснулась в совершенно другом обличье. Странным образом мне удалось перепрыгнуть через подростковую стадию, которая обычно приносит сложные проблемы созревания и физических изменений. Должно быть, я была так занята разнообразными умственными впечатлениями, что совсем ее не заметила. Из ребенка я вдруг превратилась в молодую женщину.

Это открытие меня настолько потрясло и обрадовало, что на время я совсем потеряла голову. Мне была дана полная свобода, мама в Париже, отец, как всегда, ушел в дела с

головой, а частная школа, в которой я училась, успешным ученикам железную дисциплину не навязывала. Все и так знали, что с учебой проблем не будет. В результате я преспокойно целых три месяца в начале учебного года в школу почти не ходила. Мне было шестнадцать лет, я проводила волнующий научный эксперимент. С детства читая французские романы, научные сочинения, включая Фрейда, я теоретически чувствовала себя во всеоружии во всем, что касалось любви и взаимоотношения полов. Неожиданно заполучив неизвестное раньше, пьянящее ощущение власти над мальчиками и юношами в своем окружении, я незамедлительно воспользовалась им, чтобы некоторую часть теоретических познаний проверить на деле. Действовала со страстью исследователя, словно бы проводя интересную лабораторную работу. Я не испытывала особого физического притяжения к своим подопытным кроликам, так что крайности страсти мне вроде бы не угрожали. И была по-настоящему удивлена, увидев, насколько легко можно манипулировать юношами, как запросто они попадаются на крючок, когда пользуешься женской тактикой, заимствованной из романов и пьес. То был период, когда я прямо-таки запрезирала мужской род (истинное понимание пришло гораздо поздней). Сознаюсь, в этих не очень честных занятиях я иногда чувствовала к себе отвращение: увы, чтобы кого-то очаровать, нужно было притворяться намного глупее, чем я была в действительности. И главным образом подчеркивать, как я ими восторгаюсь. Моей целью не было заполучить близкого друга, мною руководил чисто научный интерес. Так как девушки вокруг меня направо и налево влюблялись и из-за парней чуть не падали в обморок, а я все еще была холодна как собачий нос, я вдруг вообразила, что совсем не способна влюбиться. Кое-какие реакции все же во мне были, некоторые мальчики мне даже очень нравились, я охотно с ними танцевала и заодно целовалась. Напрашивался утешительный вывод: не такая уж я ненормальная! — и этого было достаточно.

Все знакомые юноши для меня делились па две группы* С одними я охотно развлекалась, с ними отправлялась на танцы, вечерники, мы весело проводили время, однако говорить с ними мне, в общем, было не о чем. Равного себе общества я не представляла без обмена мнениями, без живых интересов. Поэтому дружила, в полном смысле этого слова, с совершенно другими молодыми людьми. Обычно такой, по-человечески мне близкий друг в свою очередь не годился для развлечений. Он не был ни искусным танцором, ни элегантным кавалером. Меня привлекали и первый тип, и второй. Иногда я мысленно представляла, как прекрасно было бы встретить мужчину, в котором сочетаются обе ипостаси. Тогда бы наконец и мне довелось пережить настоящую любовь, о которой я так много читала. Пока же время шло, и ничего не случалось. Имея склонность все обобщать, я решила: значит, я обречена па двойную жизнь, у меня всегда будут друзья для души и те другие — для развлечений, со временем, может быть, даже интимные партнеры, раз уж люди не могут обойтись без этого. Правда, в моих отношениях с друзьями для души нередко тоже проскальзывали кое-какие романтические и даже эротические нюансы, но я их как бы не замечала.

И так два-три года, примерно с пятнадцати до семнадцати лет я наслаждалась своей новообретенной властью, пока эти игры мне не наскучили. Моим скороспелым выводом было: любая женщина, не являющаяся патологически отталкивающей (что бывает сравнительно редко) и совершенно тупой (и это случается реже, чем думают), может получить любого мужчину. Вопрос в другом — сможет ли она его удержать и имеет ли вообще полученное таким путем (разными способами, хитростью, притворством) какой-то смысл и ценность. Нужно сказать, проводя свои эксперименты, я постоянно убеждалась: как только молодой человек, завлеченный особой стратегией, попадался на крючок, он вдруг терял в моих глазах даже минимальную