Чтение онлайн

При немцах муж Муры, который сам был врачом в больнице, был вынужден дать согласие на принудительную стерилизацию жены, чтобы по крайней мере спасти ей жизнь. Детей они, едва поженившись, завести не успели. Вся семья Муры погибла, там ничем нельзя было помочь. Война закончилась, вернулась советская власть, жизнь продолжалась.

Я встретила их через десять лет после войны. Они жили, работали в медицинских учреждениях — удачная, дружная пара. Казалось, вдвоем им удалось преодолеть глубокую травму. Но жизнь требует своего. Однажды Мура призналась мне, что никогда не забудет боль перенесенного унижения и увечья. Доктору с годами все больше хотелось иметь своего ребенка. Одна молоденькая медсестра из больницы родила ему сына. Он официально развелся с Мурой, хотя все еще любил ее, и женился на матери своего ребенка. В достаточно просторной квартире врача они жили одной семьей, вчетвером. Подобный странный союз, конечно, не мог вечно длиться. Мура всем сердцем привязалась к сынишке мужа, нянчила его, пока мать была на работе. Она все понимала, удивительно, насколько самоотверженно она возвысилась над своей судьбой. Вторая жена знала, что ее муж развелся только ради ребенка. Вначале она мирилась с такой ситуацией, но потом взбунтовалась. И ее тоже можно понять. Ей нетрудно было, оскорбляя и поминутно тираня, сделать жизнь первой жены невыносимой. Мура особенно переживала, что ей больше не разрешают даже приближаться к малышу. В конце концов она поняла, что именно ей придется сделать решающий шаг. В разговорах со мной Мура никогда не жаловалась на свою жизнь, а беспокоилась о муже, который в этой дикой ситуации впал в депрессию. Важнее всего для нее было и благополучие ребенка. Она решила полностью уйти из жизни своего бывшего мужа и переехала в Ригу. Вскоре у нее появилась неожиданная возможность эмигрировать. Каким образом это удалось — совсем другой сюжет, который мог бы послужить сценарием приключенческого фильма.

Теперь все действующие лица этой печальной повести умерли, поэтому я позволила себе пересказать эту, одну из многих долголетних тихих драм, рожденных войной и бесчеловеч 11 ы ми режимами.

Поэт сказал: "Мы должны дорого платить за то, что нам причинили другие". Это в полной мере относится ко всем, получившим тяжелые раны, физические или психические. Не каждому за целую жизнь удается их залечить.

История Муры только началась летом 1941 года. В то же самое время и для меня подобные вопросы стали актуальными. Но нам с Димой не над чем было голову ломать, с нами и так все было ясно. По правилам борцов за чистоту расы для полуевреев никаких альтернатив не было: гам все было определено четко и недвусмысленно. Если полуеврей женился на арийке, он свои позиции укреплял и в дальнейшем считался арийцем. В противном случае, выбирая спутницей жизни еврейку, он терял все гарантии и считался евреем. Именно это и грозило Диме, если бы стало известно, что мы женаты. Меня угнетало тяжкое бремя ответственности. Как только появился этот закон, стало ясно, что моему мужу грозит. Дима и в мыслях не допускал возможности в целях безопасности прервать связь с неправильно выбранной женой. Где выход? Я сказала, что мне надо уйти в гетто. Но об этом мой муж не хотел и слышать. Дима воспринял это как оскорбление. С рыцарской преданностью, без липших слов он сделал свой выбор, означавший смертельный риск.

По счастливой случайности очень немногие знали о нашем браке, в университете об этом не было известно, отчасти потому, что он был зафиксирован не в паспорте и домовой книге, а только в записях бюро гражданского состояния.

Отныне Диме не оставалось ничего другого, как скрывать свое семейное положение, а мне — стать невидимой. Дима приготовился защищать меня до конца.

Дом 9 на улице Видус почти опустел. Кто в 1939 году репатриировался в Германию, кто подвергся репрессиям в советское время; немногие успели эвакуироваться в СССР. И офицеров Красной Армии, размещенных по квартирам, теперь не было. Их место заняли немецкие военные. В нашу квартиру, занимая две комнаты поближе к выходу — отцовский кабинет и зал, вселился гауптман вермахта (по нашим подсчетам — капитан), мужчина средних лет. Его денщика поселили в одной из полуподвальных квартир дома.

Тем временем число живущих в нашей квартире по улице Видус, 9 снова выросло. Мы приняли к себе трех человек — семью лиепайчан Бабстов. 13 и 14 июня они гостили в Риге, а значит, в ночь депортации не были дома в Лиепае. По этой причине их не вывезли вместе с другими членами семьи. Андрей Бабст был беженец из СССР, по национальности русский, один из невозвращенцев, о которых я уже упоминала. За много лет до того он приехал в Лиепаю с кратковременным визитом, но остался там, женился на лиепайчанке из состоятельной еврейской семьи Вере Михельсон. Теперь у них уже была двенадцати летняя дочь Наташа. Вера была первой женой мужа Цили Романа, с которой он после короткого брака дружески расстался.

14 июня выслали всю семью Михельсонов — родителей Веры, брата с женой, итальянкой Лючией, и их сынишку. Мы еще удивлялись, что так долго медлили с поисками Андрея. Таким образом, Бабсты остались в Риге. Вначале их приняли мамины родители на улице Элизабетес 23, а потом мы, накануне ухода моих родителей в гетто.

Весь дом был официально передан в ведение немецкой армии. Хотя кое-где еще оставались и местные гражданские лица. Нежданно-негаданно гауптман оказался тихим, вежливым и порядочным человеком. На национальность нашу он никак не реагировал, ни словом не обмолвившись о создавшейся ситуации. Это можно было понимать по-разному, но его подчеркнуто учтивое отношение, особенно к нам, женщинам, все его поведение свидетельствовало о том, что он не относится к обожателям Гитлера. Так как считалось, что квартира отдана в распоряжение немецкой армии, рыскающие по домам шуцманы заявляться сюда без особого распоряжения больше не осмеливались.

Гауптман, как все его величали, не упоминая фамилии (оттого она и не запечатлелась в моей памяти), служил по хозяйственной части, его обязанности были связаны с отправкой продовольственных и других товаров из Латвии в

Германию. Плоды земли и труда шли туда целыми эшелонами. Гауптман сопронождал все эти грузы, так как отвечал за их сохранность, поэтому в квартире его можно было встретить достаточно редко. На появление Бабстов он никак не реагировал.

Офицерские денщики и шофер, поселенные в двух полуподвальных квартирах, рассказали Диме, что гауптман родом из Восточной Пруссии, из семьи потомственных военных. Он профессиональный офицер, придерживающийся традиции — не воевать против гражданских лиц. Людей, в то лето нашедших приют в квартире на улице Видус, он избавил от лишних унижений и страданий.

Совсем скоро, в начале августа, в Московском предместье начали отгораживать закрытую зону, название которой выплыло из давних времен: гетто. Немного истории. Начиная с XIII века, в городах Европы евреи селились все вместе и отдельно от христиан, но тогда еще без заборов и стен. Первое обязательное отгороженное поселение, названное СкеЫо, было зарегистрировано в 1526 году в Венеции. И прецедент, и название затем повторялись в других местах.

Было объявлено, что все евреи Риги должны отправиться в гетто. С собой брать разрешается столько, сколько помещается в чемодане или небольшой тачке. Все остальное приказано оставить в квартирах, которые отойдут другим людям. Изданные приказы и распоряжения, с немецкой пунктуальностью документировавшие крестный путь рижских евреев, среди них и моей семьи, с этой минуты я записывала малюсенькими буковками в блокнотик, чтобы он мне подольше прослужил. Вместе с моими последующими заметками я хранила его в кармане льняного пояса, как сокровище, среди драгоценностей. Записывалось все придуманным мною стенографическим способом. Эти неприметные бумажки мне удалось сохранить вплоть до осени 1950 года. При обыске в моей рижской квартире сотрудники советской госбезопасности конфисковали и хранившуюся в ящике письменного стола старую коробку, содержание которой было для меня бесценным — эти записи и примечания, и последние весточки — записки от моих близких. Однако содержимое этой коробки уже нестираемо в моей памяти.

Краткая хроника:

О создании гетто объявили 23 августа 1941 года. Границы "большого гетто" проходили но улицам Лачплсша, Екабпиле, Католю, Лаздонас, Лиепае, Калиа, Лаувас, Ерси-кас и Маскавас. Из этих 12 кварталов в другие места были переселены около семи тысяч жителей нееврейской национальности. В первых числах ноября, до начала массовых убийств, по данным используемых мною источников, евреев, заключенных в Рижском гетто, насчитывалось 29 602. Среди них — 17 моих близких.

23 октября но приказу немецкого обербургомистра Риги гетто было огорожено колючей проволокой. С городом оно сообщалось через единственные ворота, у которых дежурила латышская охрана.

Я лично не пережила все эти трагические события в городе. Я узнавала о происходящем из сухих приказов и распоряжений, из того, что мне рассказывали. Дима, у которого только что началась учеба в университете, и Эмилия, в меньшей степени Андрей Бабст и отдельные редкие гости стали моей связью с внешним миром. Эмилия и Дима много ходили по городу, многое видели, встречались с самыми разными людьми. Из того, что я слышала, следовало, что в общественном сознании мало-помалу происходят некоторые сдвиги. Первоначальные восторги начали понемногу спадать. Тем, кто не поддался самообману, очень скоро стало ясно, что восстанавливать независимость Латвии немцы не собираются. Создавались учреждения латышского самоуправления, обозначились новые светские круги, смыкающиеся с немецким руководством, легкомысленные девушки развлекали офицеров и не только их, — немецкие военные были молодцеваты, подтянуты, и они не скупились. Откровенно говоря, в тот момент для меня не было важно, какие появились структуры самоуправления, чьи знакомые имена прозвучали в новостях о сановных коллаборационистах.

Фронт переместился на восток, бомбы с неба не падали. Конечно, война есть война, жизнь стала несравненно тяжелее. Немногое можно было свободно купить, стол горожан заметно оскудел, и на крестьян тоже взвалили тяжелые подати. Продовольствие из Латвии целыми эшелонами отправлялось и на восточный фронт, и в Германию. В лексиконе горожан появилось новое словцо — черный рынок. Чтобы пополнить скудный паек, получаемый по карточкам, люди отправлялись в село, меняя различные вещи на продукты. Это было запрещено, но все же продолжалось в возрастающих масштабах все немецкое время. Эмилия и ее сестра иногда тоже шли на риск, приговаривая при этом, что мен пая торговля неистребима. Время шло, установился определенный порядок сосуществования с немцами. В общем, в городе шла обычная жизнь, — люди отдыхали у себя дома, работали, учились, отмечали скромные праздники, веселились и развлекались. Начала возрождаться культурная жизнь, осенью вновь заработали художественные учреждения, кое-какие издательства. Однако тут же, I! Риге, рядом, но как бы в другом измерении, обретались 30 000 человек, отрезанные наподобие прокаженных ото всех, люди, с которыми даже перекинуться словом запрещалось под угрозой суровой кары. Большинство, живущее нормальной жизиыо, старалось этого не замечать, не думать о евреях. Латышам хватало своих проблем.

Люди все же не звери, говорила Эмилия. Многие утешают себя мыслью, что совсем уж худо не будет. Ну — заставили ходить с желтыми звездами, только по проезжей части, заперли в гетто, но такова политика Гитлера, что мы тут можем поделать... Пусть там поживут, как-нибудь привыкнут. По сути дела, все знали о том, что в провинции евреи уже поголовно убиты и жители рижского гетто — последние евреи, оставшиеся в Латвии. А поздней, когда и в Риге все обитатели гетто погибли, рижане жили, как известные три обезьянки — закрыв глаза, заткнув уши и держа рот на замке.