Чтение онлайн

Жить вовсе без документов все же было крайне опасно, и все, у кого появлялась хоть малейшая возможность, старались обзавестись ими. Из-за неоконченного при советской власти обмена паспортов таких людей оказалось много, поэтому учреждения местной власти им выдавали временные удостоверения, срок годности которых был полгода. Впервые кое-где появилась возможность нелегально обеспечивать такими документами и людей преследуемых, к примеру, евреев или бежавших советских военнопленных. Дима всячески искал контакты с теми, кто мог в этом смысле помочь. Понятно, что выйти на них было нелегко, — не соблюдай они строжайшую конспирацию, жить бы им осталось недолго.

В то время к нам часто приходил знакомый Диминой матери, русский эмигрант, гражданин Латвии Иванов. Это был пожилой лысый мужчина, служивший в одном из учреждений латышского самоуправления, где занимался гражданскими и национальными вопросами. Крупным начальником он нс был, всего лишь рядовой сотрудник. Он пообещал мужу, что позаботится о документе для меня. Иванов то и дело напоминал, что безопасность стоит дорого, и мы безропотно платили. В конце концов он выкачал из нас довольно крупную сумму. Иванов также настойчиво предлагал взять на хранение ценные вещи, которые, мол, вернет, как только минует опасность. Муж ему доверял, в конце концов — знакомый его матери, но меня настораживали слащавый тон этого человека и его очевидное корыстолюбие. Иванов похвалялся связями в латышской полиции, якобы полезными и для меня, однако от него мы так и не дождались даже временного удостоверения. Я получила его от совершенно других людей.

Они тоже были знакомыми моего мужа — несколько молодых парней, работавших в латышской префектуре, к тому же отвечавших именно за временные удостоверения. Им удалось устроиться туда с тайной целью обеспечивать документами людей, которым угрожала опасность, главным образом — бежавших военнопленных. Группой руководил осветитель Театра русской драмы Юрий Перов. У пего была красавица жена, итальянка по происхождению — актриса Ирина Цоппи-Перова. Перовы принадлежали к кругу ближайших друзей Бабста. Дима от них и получил для меня временное удостоверение. В новом документе я сохранила свое имя, а фамилию взяла от доктора Нощинского, оставившего по себе самые добрые воспоминания. К тому же эту фамилию можно было найти и в домовой книге. Теперь я была Валентина Нощинская. Появилась хрупкая надежда, что хотя бы в ближайшие месяцы внезапная проверка не станет для нас катастрофой. Подпольную группу Перова вскоре, кажется, в апреле 1942 года раскрыли, все ее участники были расстреляны.

Эмилия в это время стала для нас незаменимой. У нее везде были знакомства — даже в Центральной тюрьме и префектуре. Убежденная, что в эту пору испытаний Бог поручил ей спасение людей, Эмилия чувствовала себя настолько сильной, что не боялась ничего и никого. Всего удивительней было то, что с ней и вправду ничего не случалось. Тогда я уверилась в том, что людей зачастую губит страх, делающий их легко уязвимыми. Эмилия ради меня рисковала бесчисленное число раз, однако я не мучила себя упреками, что ей нужно бороться со своим страхом. Его просто не существовало. Так отчетливо ощущалась ее непоколебимая сила.

Эмилия приходила к нам, рассказывала, что происходит в городе, в гетто, приносила известия о близких, друзьях.

Какой на самом деле была жизнь в гетто и как погибли его обитатели — ничего из этого я своими глазами не видела. Никакого прямого контакта с узниками гетто не было. Всего лишь разрозненные сведения, рассказы немногих спасшихся. В мыслях, в воображении я была с ними, однако ведь не разделила их безжалостную судьбу. Нестерпимые унижения и физические страдания, кровь и ужасы смерти — все, что стало уделом самых близких и любимых мною людей, миновало меня лично. Поэтому я не стану рассказывать о внутренних структурах и организации жизни гетто. Единственное, о чем свидетельствовали короткие записки, которые иногда удавалось передать нашим связным, было то, что евреи не опустились, не погрузились в хаос отчаяния даже в этой ситуации, стараются поддерживать хоть какую-то чистоту и порядок. Я знала, что при организованном ими совете гетто (УийепгаЬ) создана медицинская служба, которой руководит знакомый нашей семьи, хирург с мировым именем Владимир Минц. В свою очередь, Дима слыхал о еврейских полицейских, отвечавших за порядок в гетто; среди них были молодые люди, которые пытались создать там центр сопротивления. В их планы входило поднять восстание и с отнятым у охраны оружием в руках, ясно понимая, что о победе не может быть и речи, по крайней мере захватить с собой на тот свет как можно больше врагов. История знает, как и почему это не удалось, я же навсегда сохранила в душе уважение к отважным людям, не побоявшимся выступить против врагов, заведомо бывших стократ сильнее. Но узнала я о них намного позже.

Вести извне становились все более угрожающими, чувствовалось, что зреет нечто ужасное, не постижимое уму. У Эмилии были доверенные лица — совестливые люди, верующие католики даже среди тех, кого отрядили охранять гетто. С ними мы могли иногда переслать своим хлеб и продукты, дважды даже ценные вещи. Сильных мужчин по утрам выводили на работу, в основном их требовали различные немецкие воинские части. Больше всего повезло казарменным евреям — тем, что работали в ремесленных мастерских воинских частей и там же ночевали. Армии нужны были и сапожники, и портные, и прочие мастера. Даже те, кто раньше не владел никаким ремеслом, старались выучиться какому-нибудь и работать. Женщин использовали в качестве уборщиц и швей. Между прочим, в военные казармы попала и моя школьная подруга Рива Шефер со своим братом, и после долгих испытаний они спаслись. Им тоже помогла Эмилия. Брат Ривы сутки скрывался в доме епископа Ранцана, затем нашедшего для него более надежное убежище.

Эмилия время от времени приносила не только известия о моих близких. И записки, и целые письма переправлялись туда и обратно. Мамина семья держалась вместе, при тамошней немыслимой тесноте в их жилище царила спокойная, сердечная атмосфера. Позже мне рассказывали, что люди ходили к ним в гости, чтобы поднять дух. Эмилия или ее шурин Юзеф Карчевский проследили маршрут, по которому мужчин вели на работу и обратно, по дороге их поджидали, потом, как бы нечаянно столкнувшись, удавалось перекинуться словом, передать какой-нибудь сверток. Мой отец, все еще полный сил мужчина, и муж Цили Роман попали в группу, которую по утрам водили на работу за пределами гетто, поэтому они получали немного больше продовольствия. О моей маме Эмилия слышала, что и в гетто все на нее смотрели как на чудо. Она, вопреки всем}', до конца оставалась спокойной и светлой. Она умела поделиться силой с другими, показать пример стойкости, чувство собствен ново достоинства.

О том, насколько опасно было даже пытаться приблизиться к евреям, свидетельствовали доски с надписью, выставленные в разных местах (надпись я списала с фотографии, которую Дима принес мне, чтобы я смогла и визуально представить, как выглядит граница кошмара). На двух языках — немецком и латышском — прохожих предупреждали: "В тех, кто попытается перелезть через ограду или установить контакт с обитателями гетто, будут стрелять без предупреждения".

Все труднее становилось пробраться с передачами и к тем, кого, точно каторжников, гнали на работу, и к тем, что теснились, подобно прокаженным, за колючей проволокой. Я об этом все чаще слышала от Эмилии. Мы договорились, что Дима в ту сторону ходить не будет. Ом должен был выказывать всем своим видом то же безразличие, какое, точно маску поведения, приняла латышская Рига. Что скрывалось там, в глубине, за маской? Скрывалось, наверное, разное. В огромной амплитуде между двумя противоположными полюсами.

Мы знаем, что гетто находилось в ведении аппарата обербургомистра Витрока, под охраной роты латышских шуцманов лейтенанта Данцкоиа. Так это продолжалось с октября по декабрь 1941 года, пока не завершилась "акция" — уничтожение латвийских граждан-евреев в Риге.

Настали роковые дни конца ноября — начала декабря 1941 года. 29 ноября муж пришел из университета и сказал, что все работоспособные мужчины остались в малом гетто, а женщин, детей и стариков построили в длинные колонны и куда-то погнали. Часть гетто теперь опустела.

Вскоре, ознакомившись с двумя приказами, мы узнали подробнее, что именно происходит. В семь утра 29 ноября всем работоспособным мужчинам, начиная с 17 лет, приказали построиться. Их увели в уже заранее отгороженную часть территории, которую называли малым гетто. Там мужчины жили еще некоторое время, и оттуда их выводили на работу, обеспечивая нужды воинских частей. Второй приказ гласил: "Всем неработоспособным мужчинам, всем женщинам и детям подготовиться к перемещению в другой лагерь. С собой разрешается взять вещи весом до 20 килограммов". Устно им объяснили, что гетто надо освободить, поэтому их перемещают в другой лагерь. Однако, как мне потом рассказали оставшиеся в живых, многие понимали, что приказ этот означает смерть. Когда обитателей гетто выгоняли из квартир, многих немощных стариков, которые не могли шагать в колоннах, убивали тут же. Я читала в некоторых исторических источниках, что с улиц гетто тогда увезли около 800 трупов. Однако на тог момент, в конце ноября, нам точно еще ничего не было известно, кроме того факта, что в гетто никто больше не вернулся. Восьмого декабря произошла вторая акция, в которой точно так же расправились с теми обитателями гетто, которых нс взяли 29 ноября. Теперь в малом гетто оставались лишь рабочие-мужчины, только что потерявшие свои семьи.

Оба раза колонны открыто, на глазах у всех, гнали по улицам города. Уже вскоре распространился слух, что этих людей не отослали ни в какие лагеря, а расстреляли здесь же, за городом, в лесу, в основном — в Румбуле. Характерно, что власти даже не пытались опровергать слухи. Все будто объединились в немом молчании о случившемся. Со временем многие и сами поверили в то, что ничего не знали. Жили гак, как будто этих тысяч уничтоженных людей никогда не существовало.

Впервые в Европе это произошло в столь огромных масштабах. А гетто не пустовало, его уже заново заселяли евреями, которых сюда доставляли из Средней Европы. Об этом тоже знали все, кто хотел знать. Уже 30 ноября прибыл первый эшелон из Берлина. Так как гетто пока еще не опустело, почти тысячу человек сразу же расстреляли. Следом один за другим начали прибывать транспорты из Германии и Австрии. В начале 1942 года их число настолько возросло, что пожилых людей начали убивать сразу по прибытии поездов на станцию Шкиротава. И по сегодня в точности не выяснено число погибших или перевезенных в другие концентрационные лагеря. Всего в Ригу, по неполным данным, были доставлены из Германии, Австрии и