Прощай Атлантида
Шрифт:
была знакома только с жильцами нашего этажа, как это нередко бывает в частных жилых домах. На этом этаже размещались всего лишь несколько апартаментов, зато именно здесь находились два салона, предназначенных для всех постояльцев — большой и еще один поменьше, музыкальный, где стоял рояль. Если кто-то хотел устроить прием, он арендовал один из салонов. Завтрак все заказывали в номера и апартаменты, обедали, как правило, в большой общей столовой, также на нашем этаже; здесь был один большой обеденный стол и несколько отдельных столиков по краям. Обед, на который отводилось в общей сложности три часа, привлекал особенно много едоков; были и такие, кто в пансионе не проживал. Кухня фрау Бергфельд была широко известна. Обедали тут, в основном, актеры и режиссеры из близлежащих театров в перерыве между утренними репетициями и вечерними спектаклями, а также друзья постояльцев и друзья их друзей. Ужин, как и завтрак, не обязательно проходил в столовой, хотя можно было поужинать и там, но чаще еду заказывали к себе в номер.
Престиж кухни фрау Бергфельд основывался на отличных продуктах из Латвии. В окрестностях Киг{ш$1епс1атт все знали, что она получает их по несколько раз в неделю, свежими, прямо из Риги. В то время в берлинских магазинах можно было купить латвийское масло и другие продукты, но они считались товаром экстра-класса и стоили довольно дорого. Из разговоров взрослых я знала, что продукты питания в Германии намного хуже. И бывало, мы, гордые граждане Латвии (а в пансионе время от времени таковых набиралось несколько), иронизировали: немцы, дескать, используют маргарин в двух видах — как маргарин и как масло. Сама я тоже помню с детства — и молоко и масло в Германии казались мне безвкусными, если не сказать несъедобными. Шепотом могу повторить почти то же самое и сейчас, ибо, как в детстве, половину года живу в Берлине. И сегодня нет равных молочным продуктам,
купленным в Латвии на рынке прямо у хозяина, в этом не раз убеждались и мои немецкие друзья.
Фрау Бергфельд организовала целую систему снабжения, действовавшую безукоризненно. Продукты ее родственники в Латвии переправляли со скорым поездом Рига-Берлин. Достаточно было договориться с проводниками, те принимали увесистые посылки и в Берлине вручали Агнес — служанке фрау Бергфельд, которая со своим женихом-пожарником отправлялась за ними на вокзал. Вместо современных морозильников использовались ящики со льдом, и так как путь был иедолгим, продукты своей свежести не теряли. В то время железнодорожная колея в Латвии была той же ширины, что и во всей Европе, и поезд из города в город попадал прямым и кратчайшим путем за сутки. Таким образом, в пансионе фрау Бергфельд можно было лакомиться знаменитым, пахнущим орехами желтым сливочным маслом, густой, бархатистой сметаной и дарами Балтийского моря, из которых многие в Германии вообще нигде нельзя было купить, например, миногу, копченую салаку или свеже-засоленного лосося.
В Берлине в мою жизнь вошло кино, чтобы остаться в ней навсегда. К тому же это было не просто кино как вид искусства, которое на тот момент уже тридцать лет покоряло миллионы людей, нет, судьба привела меня если не прямо на кухню кииоволшебников, то по крайней мере в их гостиную, потому что десять лет своего детства я провела в тесном окружении людей кино. Я встречала их и на киноэкране, и в пансионе фрау Бергфельд, за ее обеденным столом, к тому же, как я уже сказала, мой отец по работе был связан с кинокомпанией UFA.
UFA со своей большой студией в Бабсльсберге была вторым по значению центром киноиндустрии после Голливуда. Двадцатые годы и начало тридцатых — до Гитлера — были I! Германии временем расцвета немого и раннего звукового кино. Созданные там экранные произведения
покоряли зрителей и в других странах мира, в Латвии же они, без сомнения, были на пике популярности. В Германии имелись кинофирмы поменьше, например Tobis, тоже выпускавшая хорошие фильмы, но UFA доминировала. Именно эта студия самой первой в Германии приобрела у американцев лицензию на звуковую аппаратуру, получив тем самым значительные преимущества. Вспоминаю: как детективный роман я слушала рассказ о том, что киностудия Tobis на самом деле приобрела звуковую аппаратуру раньше, но не смогла противиться более сильной UFA и уступила ей право первой выпускать звуковые фильмы.
UFA не только продавала свои фильмы за границей, но и сама закупала зарубежные фильмы для демонстрации. Именно составление договоров было одной из обязанностей моего отца. Так что роду его деятельности родители обязаны тем, что тут же попали в круги немецкого кинообщества. Конечно, если бы у моего серьезного и делового отца нс было столь прелестной жены, навряд ли у нас гостили бы все те актеры и другие люди кино, которых мне тогда довелось увидеть. Сам отец с ними почти не соприкасался. Он был связан с продюсерами, которые действовали в нескольких производственных объединениях под крышей UFA. По и среди них было немало интересных личностей. Например, выдающийся продюсер Эрих Поммер, — в истории кино он остался как эталон своей профессии. Он руководил одним из самостоятельных кинопроизводств, входивших в UFA. Поммер — об этом можно прочесть в монографии, изданной в 1998 году в Берлине, — поставил перед собой твердую цель: выпускать фильмы, которые, удовлетворяя самый взыскательный художественный вкус, в то же время приносят доход. Эпоха Поммера в истории немецкого кинематографа длилась с 1918 по 1932 год, от фильма Кабинет доктора Калигари, продюсером которого он был, до Голубого ангела и прославленных немецких кинооперетт — Конгресс танцует и других. Как раз на последние пять лет
этого периода пришлись его встречи с моими родителями. В го время я, конечно, не зная всего, только слышала вскользь упомянутые в разговорах имена Мурнау и Ланга, Штернберга и Дитрих, слышала мелодии, написанные Хейманном (Неутапп) или Холлендером (Hollander). Запомнила эти имена, тем более, что и в Риге они были на слуху, а тексты популярных шлягеров звучали и по-латышски. Многие из фильмов удалось посмотреть уже в детстве. Поммера у нас в доме видела только изредка. Мои родители, конечно, следили за его дальнейшей судьбой, о ней говорили дома. К сожалению, судьба оказалась печальной. Он был вынужден эмигрировать, что довольно тяжело переживал. То был немец до мозга костей, но рожденный в иудейской вере, участник Первой мировой войны, награжденный Железным крестом и другими знаками отличия. А какие заслуги в развитии немецкой кинокультуры! Все это его нс спасло, когда Гитлер захватил власть в Германии. Мы еще жили в Берлине, когда Поммера изгнали из созданного им же киномира. Некоторое время он работал в Англии, а также в Голливуде, но в чужой культурной среде никогда по-настоящему не чувствовал себя на месте. После войны Поммер вернулся в Германию, но ненадолго. Ему жилось уже одинаково неуютно и за рубежами неблагодарной родины, и в ее пределах. И он, конечно, не исключение. Сегодня, когда много пишут о том, какой ущерб нанесла немецкому кино расовая политика Гитлера, Поммер часто упоминается как блистательный профессионал, умевший быть не только менеджером, но и творцом. И всякий раз перед моими глазами возникает фигура обаятельного гостя, о котором родители отзывались с неизменным уважением.
Совершенно ясно, что в первую очередь среди посетителей пансиона фрау Бергфельд меня интересовали артисты, которыми я восторгалась на экране. Как только я вообще начала интересоваться кинофильмами, дома объявили, что мне позволено смотреть все, что захочу, — "чего
не следует, все равно не поймет". Остальные люди кино — режиссеры, операторы, художники и, конечно, писатели, как бы оставались в тени актеров и интересовали меня лишь в том случае, если случалось что-то странное или необычное. Зато актеры! Во-первых, они были красивы, во-вторых, лица их глядели на вас отовсюду — они красовались на экранах, афишах; очень популярны были в то время открытки с портретами киноактеров. Не заметить их было попросту невозможно, так же, как рекламу шоколада "Саротти" — маленького негритенка в пестром костюме, который с плакатов улыбался мне на каждом шагу.
Кажется, в этот период детства жизнь и кино для меня полностью слились воедино. Я не искала на экране отображение жизни, скорее в жизни все время замечала ситуации, отношения "точь-в-точь как в кино". На Kudamm, как раз напротив улицы Мейнеке, находился небольшой кинотеатр (теперь его там давно нет), который мне разрешалось посещать и без гувернантки. Это было близко, и дорога была безопасной. К тому же персонал смотрел сквозь пальцы на возрастные ограничения, и особенно днем, когда зал был полупустой, они даже радовались, если дети покупали билеты. Там я смотрела все подряд, но особенно старалась не пропустить фильмы с участием двух очень похожих на маму актрис. Одна из них — американка Жанетт Макдональд (.Jeanette MacDonald), с появлением звукового кино приобретшая известность в музыкальных фильмах. Эта актриса с чистым тембром звонкого сопрано была очень популярна и в Латвии, особенно в паре со своим партнером по пяти фильмам Нельсоном Эдди (Nelson Eddy), имя которого в Латвии с непонятным упорством всегда исправляли на Эдди Нельсона. Жанетт Макдональд выглядела совсем как моя мама. У второй актрисы были более резкие черты лица, но она тоже напоминала мне мать, — это была немецкая кинодива Бригитте Хельм. Ее карьера расцвела после дебюта в фильме
Метрополис, но пошла на убыль с приходом к власти нацистов. Хотя она и была идеальной светловолосой немецкой красавицей, ее отношения с Геббельсом и чиновниками из нацистского управления по делам кино не сложились, и ей перестали давать роли.
Из всех людей кино, которые постоянно снимали апартаменты в пансионе фрау Бергфельд, и мама и я больше всего полюбили милую и талантливую комедийную звезду, чешку Анни Ондру. Ее полное имя было Анна Ондракова. Мужем Анни, не знаю, официальным или нет, с которым она занимала общий апартамент, в то время был режиссер Карел Ламач, тоже чех. Оба были из Праги, где и познакомились, Анни начинала как танцовщица, он как актер, тоже в чешских фильмах. Еще во времена немого кино их пригласили в Германию. И Анни, и Ламач стремительно добились статуса звезд. Ламач в Берлине и Вене снял много кинолент, в основном с Анни, но и музыкальные комедии, например, со звездой из Венгрии Мартой Эггерг. Все эти ленты демонстрировали и в Риге, публика их любила. Время от времени оба возвращались в родную Прагу, где развивалась киноиндустрия и была основана знаменитая впоследствии киностудия Баррандов, принадлежавшая семье Гавелов. Правду говоря, приехав к дедушке с бабушкой в Ригу, я не упускала случая похвастаться этими знакомствами.
Анни, искренняя и простая, была очень мила. Будучи уже известной, она любила повторять: "Я всего лишь простая девушка". В каком-то смысле эго была правда. Анни очень привязалась к моей маме и восхищалась ею. Она не раз говорила: "Тебе с мамой повезло! Я тоже у нее всему учусь — как одеваться, разговаривать..." Когда Анни нужно было идти на официальный прием или бал, она забегала к нам — показаться и спросить, все ли как надо. Маму это забавляло; обычно она советовала снять что-нибудь лишнее: "Меньше — это больше", — это выражение засело в моей памяти. Мы любили Анпи за сердечность и детскую непосредственность. Она тоже полюбила меня и уделяла мне довольно много времени. Жизнь без детей ее удручала, она мне сама это сказала. И объясняла мне, будто взрослому человеку, что только ради артистической карьеры отказалась от этой радости. Я в некоторой мере заполняла этот пробел. Анни брала меня с собой, куда только можно, и я ликовала — это избавляло меня от вечной опеки гувернантки. В то время мне было от шести до восьми лет. Кажется, Анни с Ламачем переехали в Берлин примерно в одно время с нами — ее первый большой успех в фильме Зузи с саксофоном относится к 1928 году, и разговоры о нем еще не смолкли. Мне нравилось, что Анни со мной говорит как со взрослым человеком, которому к тому же полностью доверяют. Она водила меня на киностудию, заказывала мне груды пирожных и уйму мороженого и скорбно наблюдала, как я все это уплетаю. Как я сочувствовала Анни, слыша, что все это ей запрещено, что но контракту с киностудией она не имеет права поправиться ни на йоту! Надо сказать, ее фигура действительно была безукоризненной. Карьера кинозвезды требовала немалых жертв и лишений. Я ее понимала — как не понять! — и всем сердцем жалела. Время — враг артиста, говорила она, зрители своих любимцев забывают очень скоро, если те непрерывно не маячат перед глазами, и (это я запомнила на будущее) время именно к женщинам, особенно киноактрисам, крайне безжалостно. Я уплетала свое пирожное, не переставая слушать Анни и сочувствовать ей. Нельзя сказать, чтобы подобные жалобы были для меня сюрпризом — краем уха я их то и дело слышала от светских собеседниц моей мамы. Тогда это, впрочем, мало задевало меня и уж никак не было главной темой моих раздумий, но странным образом все услышанное записалось в моей голове, как на магнитофонную ленту. Впоследствии мне оставалось перемотать ее назад и осознать услышанное.