Чтение онлайн

А в актовом зале играла музыка. Обычная эстрадная мелодия местной радиостанции. Первой на сцену актового зала выбежала полуголая Нечаева. Яркий свет рампы ослепил её, но увидев в зале людей и сообразив, что это гарантирует ей безопасность, она остановилась. Следом на сцену выскочил обалдевший окончательно директор школы в окровавленной рубашке, продолжая одной рукой придерживать спадающие брюки. Увидев незнакомых людей в зале, он замер в центре сцены. Их в зале не должно было быть. Несколько секунд он стоял, как вкопанный, а тут ещё приплёлся еле дышащий полуголый Смирнов. Он был весь в крови, но увидев людей, у него хватило ума завернуться за занавес, но со сцены он не ушёл. Около двадцати взрослых женщин и мужчин, расположившись в первом ряду дружно, молча, и с нескрываемым интересом рассматривали эту интереснейшую и невероятную сцену. И тут директор сорвался окончательно. Он потерял все ориентиры и набросился на присутствующих.

– Кто пустил!? А!? Б….! Что, другого места не нашли?! Кто пустил!?

Стоявшая ближе всех к сцене оказалась завучем по учебной части. Он её даже не узнал. А она в ужасе наблюдала за этой сценой и, не веря своим глазам, едва выговорила:

– Да вы что, Михаил Сергеевич…это же я – завуч школы,…что с вами? А это, вот, родительский комитет. Вас не было, вы болели, ваш кабинет закрыт, и мы решили здесь, в актовом зале. Я и не думала, что вы здесь, мы уже хотели уходить. Думали, что там репетиция, какой-то шум, крики, мат.

В ту же ночь директор исчез из городка навсегда. Он был не местным, говорят, что он даже не забрал свои вещи. Лёшу Смирнова отвезли в больницу, два или три раза к нему туда приходили из милиции. Лена сидела дома безвылазно, запершись. Один раз с ней переговорила специально приехавшая дама из областного управления народного образования. Делу не дали ход, тихо и верно его благополучно замяли. Выйдя из больницы, Смирнов отбыл в неизвестном направлении. Он даже не стал искать встречи с ней. Народный театр в школе кончился.

Оставив Марию дома, Бобров немного бесцельно кружил по незнакомым улицам маленького города. В гостиницу ехать совсем не хотелось, не хотелось и спать. Ночь почти заканчивалась, наступало утро. Сначала он решил скоротать время в каком-нибудь ночном кафе, но таких он не обнаружил. И вообще, город был так себе, далеко не райский уголок. Тёмный, сумрачный, немного грязноватый, в таких хорошо снимать фильмы о послевоенном времени, никаких декораций не надо.

Бобров согрелся, озноб прошел, ветер за окном его машины уже совсем утих. Стало теплее, он остановил свою машину у высокого каменного парапета набережной. Вышел и сразу поднял воротник пальто. Потом вытащил длинную коричневую сигару, разжёг её и с наслаждением затянулся. Потом что-то вспомнил и улыбнулся. Сигара всегда была олицетворением американской буржуазии, – так говорила его учительница Юлия Петровна. « Империалисты всё время пьют и курят свои длинные коричневые сигары». Если верить ей, то значит, что он, Бобров, стал империалистом. Потому что, он пьяный и курит сигару. Вот бы она увидела своего любимчика.

Река была небольшая, до другого берега было рукой подать. Ночью по городу погулял ветер, серый и грязный лёд был усыпан бытовым мусором. За кусочки полиэтиленовых пакетов с остатками еды, за пустые пластиковые бутылки вели ожесточённую борьбу жирные чёрные вороны. Зрелище явно не тянуло на эстетизм и Бобров, выкурив сигару, предпочёл вернуться в машину. Он только осознал, что ему здесь, на Родине, больше не к кому и не зачем идти. Открытие было не из приятных, и он ткнул пальцем кнопку радиоприёмника. Салон заполнил прононс Патриции Каас. Он обрадовался голосу знакомой певицы, потом вдруг понял, что думает о Франции как о Родине, скучает по ней.

Тогда Бобровы уже больше года как переехали из дипгородка на вольную жизнь в Париже. Ещё несколько лет тому назад никто не мог бы предположить, что произойдёт такое. Огромные изменения, происходящие в Советском Союзе и в Европе в конце двадцатого века, не могли не коснуться и их. Гигантский Союз, выстояв в неимоверных трудностях и войнах, не выдержал столкновений с простыми реальностями. Очень много людей захотели жить по – другому и они решили, что имеют право на выбор. Идеалистов становилось всё меньше, их место занимали реалисты-прагматики, которым не хотелось суровых будней. Резали по живому, грандиозные изменения в жизни миллионов простых людей сопровождались кровью, беспределом, казнокрадством, ложью. Огромную страну грабили открыто и беззастенчиво, ничего не боясь. Воровство и удаль слились воедино и стали признаком хорошего тона.

После назначения Александра Ивановича Прокофьева заместителем министра дела у четы Бобровых стремительно пошли в гору. Всеволоду Боброву стали доверять очень ответственные контракты, с его мнением считались, с ним советовались авторитетные торговые «акулы». Рынок распахнул двери России, десятки, сотни производителей, потребителей Запада и Востока стали искать коммерческие завязки на огромной территории. С другой стороны целая армия доморощенных бизнесменов, почуяв наживу, была не прочь занять свои ниши в Европе и Азии. И пока конгрессмены, сенаторы, депутаты придумывали новые законы, сколачивались огромные состояния, менялись правила, бизнес становился непредсказуемым. Кто, как и на чём заработал, уже не имело значения, вместе с экономическими правилами пересматривались и нравственные нормы. Во Франции весь этот новый денежно-товарный поток умело сконцентрировали в руках небольшой группы менеджеров, среди них была и чета Бобровых. Потекли огромные, часто неконтролируемые средства и непривыкшие к этому, вдруг с ужасом понимали, что сохранить деньги порой намного труднее, чем их заработать. И в этих случаях, без советов таких специалистов и знатоков рынка, как Наталья Прокофьева и Всеволод Бобров обойтись было трудно.

Чехарда с назначениями в России благополучно обходила стороной Прокофьева, он продолжал удерживать за собой пост одного из руководителей внешней торговли, хотя и менялось название службы. Дочери и зятю он оказывал большую поддержку, в некоторых операциях участвовал на правах партнёра. Система была не сложной, семейный бизнес Прокофьевых – Боброва был стар, как мир и назывался просто – использование административного ресурса в личных целях для обогащения. Требовалось совсем немного компетентности, немного коммуникабельности, немного аккуратности. Всего этого всем троим было не занимать. Француз, который искал связи в России и русский, который хотел завязаться во Франции так или иначе, на первых порах попадали в руки или Прокофьева в Москве или Боброва в Париже. Неинтересная мелочь спускалась вниз по инстанциям, а вот выгодные и крупные заказы обязательно проходили через посреднические фирмы-однодневки Натальи или Севы. Само собой, что они открывались на другие имена, поэтому придраться было практически невозможно. Лес, чёрные и цветные металлы, нефтепродукты, автомобили, моторы, косметика, продовольствие. И Прокофьев и Бобров умело играли на курсах, на ценах, на разнице. Клиентов они не подводили, репутация у них была хорошая, и поэтому работы всегда было много. Не прошло и года, как на счёту у Севы Боброва лежал его собственный миллион. Сколько было денег у Натальи, он не знал, а о состоянии Прокофьева можно было только догадываться.

Третью годовщину своей свадьбы Бобровы встречали уже в собственном доме, в чистом и тихом пригороде французской столицы. Реорганизация государственных служб их пока не коснулась, но они уже многое предусмотрели. О возвращение в Россию пока не могло быть и речи. Если даже половина того, что показывали по телевизору или писали в газетах было правдой, то и этого уже хватало, чтобы сойти с ума в благополучной Франции. Да и не верилось, что там, на Родине, когда-нибудь всё образуется. Демократия, рынок, правовое общество…как-то все эти понятия не вязались по отношению к гигантской стране. Здесь, в Европе их Родина воспринималась как крупный мафиозный анклав и поэтому, когда Александр Иванович предложил им подумать о приобретении французского гражданства, то они особо не размышляли. Оба.

Со временем Сева и Наталья притёрлись друг к другу. Славная и сытая жизнь сделала своё дело. Каких-то три или четыре года, Родина и всё, что с ней было связано стали казаться далёким туманным фантомом, непреходящей сказкой ушедшего детства. Не помогли ни пионерское детство, ни комсомольская юность, ни патриотическое воспитание. Любовь к Родине растворилась в сытой и уютной жизни.

Бобров ещё написал несколько писем Марии, но ответа не получил и понял тогда, что она всё знает и никогда не простит его. Тогда же Сева написал большое и обстоятельное письмо матери, постарался объяснить ей всё произошедшее и предложил ей переехать жить к нему. Но, то ли предложение было неубедительным, то ли ещё что-то, но и она ему не ответила. Он продолжал ей аккуратно высылать содержание и, конечно, планировал поехать повидать мать. Но вскоре получил запечатанную телеграмму из Покровки.

«Алина Михайловна умерла. Больное сердце. Я её похоронила. Деньги больше присылать не надо. Мария».

Он никому не показал телеграмму. Заперся в офисе и просто просидел там один до утра. Сидел и смотрел в окно. Дома он появился только утром. Наталья не спала и ждала его. Но по его виду она поняла, что случилось что-то очень неприятное. Она ничего не спросила, но он ей просто дал телеграмму. Она развернула бумагу, быстро пробежала глазами текст и сочувственным голосом сказала

– Какое горе, Сева. Но почему телеграмму дали так поздно, только после похорон…ты бы мог успеть…