Чтение онлайн

— Да, один раз, Билли, твоя интуиция тебя подвела.

— Тогда это произошло по глупости, — признался Билли, — и, к тому же, не по моей.

— Какая разница? Главное, что ты оказался в тюрьме.

— Не напоминай, Чак, иначе я сейчас начну рассказывать о тюрьме, и тебе станет очень грустно.

— По-моему, не я первый завел разговор об этом.

— Чак, покажи мне еще раз фотографию нашей Стефани Харпер, — попросил Билли.

Чак подал ему фотографию. Билли одной рукой держался за руль, в другой сжимал карточку.

— Чак, тебе никогда не было жаль жертву?

— Бывало, но это довольно быстро проходит. Я стараюсь не думать про свои чувства, а четко выполнять работу.

— А я вот люблю порассуждать, — признался Билли.

— Лучше бы ты смотрел на дорогу, а то врежемся в скалу и тогда тебе больше никогда не придется рассуждать.

Билли неохотно вернул фотографию Чаку.

— Она все-таки чертовски красива, — задумчиво произнес он, — и, честно говоря, мне не хотелось бы ее убивать.

Билли промолчал на замечание своего приятеля. Он достал сигарету, закурил и посмотрел в окно на дорогу, на безрадостный пейзаж.

— Ну и мерзкие же здесь места! Я не очень люблю природу.

Билли внимательно следил за дорогой, потому что она начала делать резкие повороты.

— Знаешь, Чак, о чем я сейчас думаю?

— Ты всегда, Билли, думаешь об одном и том же, по-моему. Ты, наверное, представляешь, как переспал бы с этой Стефани Харпер.

— Да нет, ты сейчас не угадал. Я думаю, как бы я переспал с этой одноглазой женщиной.

— Билли, думай о чем угодно, только веди аккуратно машину, а то твои глаза становятся масленными и мы обязательно врежемся во что-нибудь.

— Нет, Чак, не врежемся, Билли свое дело знает.

— Национальный палеонтологический музей. — Раковины в разрезе могут выглядеть непристойно. — У мистера Кински внезапно просыпается мания величия. — Обида профессора Кука. — Джона Кински, в отличие от Стефани Харпер, любят все. — Торжественное прибытие Чака и Билли в Редбридж. — Река, вода в которой бывает раз в пять лет. — Любовь толкает людей на геройские преступления.

Стефани и Джон ехали в своем джипе по раскаленной солнцем автостраде.

— Почему, Джон, ты все время забираешь все глубже и глубже в сторону гор? Тут такая жара и духота, что у меня начинает кружиться голова.

— Я знаю тут одно хорошее место, — сказал Джон.

— Бар? — спросила Стефани.

— Нет, ты не угадала, скоро увидишь.

Они проехали еще пару миль, и справа от дороги засинел большой рекламный щит с надписью: «Национальный палеонтологический музей». Джон сбросил скорость.

— Ты собрался отвезти меня на экскурсию? — изумилась Стефани, когда мистер Кински свернул, повинуясь указанию стрелки рекламного щита.

— По-моему, нам нужно немного разнообразить свою жизнь, — засмеялся Джон, — иначе мы с тобой можем надоесть друг другу.

— Ну, когда еще такое случится? — сказала Стефани, — для этого нам нужно много времени.

— Мы и стараемся его оттянуть.

Джон остановил джип у большого павильона, сверкающего зеркальным стеклом. На стоянке была еще пара автобусов кроме их машины. Стефани вышла из автомобиля и двинулась ко входу в музей. Джон догнал ее перед самым входом.

— Ты уже бывал здесь?

— Нет, но я хорошо знаю директора музея — профессора Кука, — сказал Джон.

Стефани слегка улыбнулась:

— У тебя, Джон, повсюду есть друзья, повсюду есть знакомые.

— Ну что ж, тогда отправимся прямо к директору?

Джон взял Стефани под руку, и они двинулись по служебному коридору музея. Вскоре на одной из дверей мелькнула табличка «Профессор Кук». Джон постучал и, услышав короткое «войдите», распахнул дверь.

Профессор Кук, уже немолодой человек, сразу же поднялся из-за письменного стола и поприветствовал Джона Кински самым сердечным образом. Он выразил удовольствие по поводу того, что случай вновь свел их.

Джон представил свою жену. Несколько минут они посидели в кабинете директора, пока он расспрашивал, где они остановились и каковы их первые впечатления. Затем, спохватившись, он предложил осмотреть музей. Стефани согласно кивнула, и профессор провел их в большой зал.

Вдоль стен стояли стеклянные ящики с коллекциями бабочек и насекомых. Возле них они не останавливались и прошли направо, где тянулась анфилада залов самой различной величины, в которых можно было получить полное представление о насекомых, которые когда-то населяли здешние места.

— Сюда, проходите, пожалуйста, сюда, — профессор Кук указал рукой на небольшой зал.

Они прошли в него, профессор включил свет и одна из витрин засияла. За стеклом было воссоздано океаническое дно, где кишела первобытная органическая жизнь, еще только растительная. А рядом с ними хранились поперечные разрезы раковин из самых нижних слоев земли со следами сгнивших миллионы лет назад безголовых моллюсков, которым они служили защитой.

Стефани склонилась к уху Джона и прошептала:

— Тебе эти раковины не кажутся непристойными? Они тебе ничего не напоминают?

Джон строго посмотрел на жену:

— Стефани, как только ты можешь сейчас думать про такое?

— Что я могу с собой сделать? — пожала плечами Стефани, — они мне просто напоминают… — она беззвучно засмеялась.

Профессор подошел к витрине и принялся объяснять Джону и Стефани, к какому периоду какие раковины относятся.

— Посмотрите на скрупулезную обработку внутренности этих раковин, — говорил профессор Кук. — Представьте, насколько искусна природа была уже в доисторические времена! Тебе, Джон, это должно быть интересно как художнику.

— Конечно, — согласился с ним мистер Кински, — мне никогда не достигнуть такого совершенства. Да я к этому, честно говоря, и не стремлюсь.

— Довольно странно, — произнесла Стефани, — если предположить, что все эти примитивные существа послужили основой для создания человека.

— Да, — сказал профессор Кук, — честно говоря, мне всегда льстит тот контраст, который составляю я и чудовищная первобытность этих первых экспериментов природы, с которыми я вас познакомил — всех этих древнейших раковин, головоногих, плеченогих, жгутиковых, морских звезд. Я чувствую себя элегантным и совершенным. Больше всего мое воображение волнует мысль, что эти первые попытки, во всех, даже самых абсурдных, своих проявлениях не лишенные собственного достоинства, были, так сказать, предварительными экспериментами для создания меня — то есть человека. И это определило ту сдержанно-подтянутую осанку, с которой я держусь.