Чтение онлайн

ДАВЛЕНИЕ ОТБОРА

Почему же мальтузианское общество, по крайней мере в Европе, так изменялось с приближением к промышленной революции? Специалисты по социальной истории могут ссылаться на протестантскую Реформацию XVI века, исследователи интеллектуальной истории — на научную революцию XVII века или Просвещение XVIII века. Утверждается, например, что «западное Просвещение было единственным интеллектуальным движением в человеческой истории, необратимость которого была обусловлена его способностью вылиться в экономический рост» [222] .

Однако подобный поиск причин за пределами экономической сферы лишь отодвигает проблему на один шаг назад — подобно тому как указание на Бога в качестве творца мира неизбежно поднимает вопрос о том, кто сотворил самого Бога.

Пусть распространение протестантизма объясняет рост уровня грамотности в Северной Европе после 1500 года. Но каким образом после более чем тысячелетнего господства католических догм никому не известный немецкий проповедник ухитрился произвести такой глубокий переворот в отношении простых людей к религии? Пусть научная революция объясняет последующую промышленную революцию, но почему после пяти с лишним тысяч лет, предоставлявших к этому возможности, систематическое эмпирическое изучение естественного мира началось лить в XVII веке? [223] А если бы неожиданная и необъяснимая научная революция никогда не произошла, мир бы навсегда остался в тисках мальтузианской ловушки? Даже если идеологии способны изменять экономический характер общества, сами они в свою очередь являются выражением его фундаментальных установок, диктуемых в том числе экономической сферой.

Однако нам не нужно будет искать подобного «бога из машины», покончившего с мальтузианской эрой, если вспомним о наличии мощных процессов отбора, разбиравшихся в главе 6. Силы, создававшие менее жестокое, более терпеливое, более трудолюбивое, более грамотное и более рассудительное общество, были заложены в тех самых мальтузианских постулатах, на которых основывалось доиндустриальное общество. Например, на рис. 9.5 показан уровень грамотности для мужчин около 1630 года в зависимости от их капитала. Как уже говорилось в главе 6, у богатейших завещателей, которые почти поголовно были грамотными, выживало вдвое больше детей, чем у беднейших завещателей, из которых грамотными были лишь около 30 %. В каждом следующем поколении сыновья грамотных становились все более многочисленными по сравнению с сыновьями неграмотных.

РИС. 9.5. Грамотность и активы английских мужчин-завещателей, 1630 год

Аграрные общества отличались от предшествовавших им сообществ собирателей в двух ключевых отношениях. Переход к сельскому хозяйству позволил резко увеличить плотность населения, благодаря чему люди отныне жили в общинах, состоявших не из 20–50, а из сотен и тысяч человек. По оценкам, к 2500 году до н. э. шумерские города достигали численности населения в 40 тыс. человек [224] . Кроме того, в аграрных обществах имелось множество активов, находившихся во владении у конкретных людей, — земля, дома, скот. Масштаб этих обществ допускал широкое использование денег в качестве средства обмена. Величина денежных сумм и важность доходов от этих активов порождали потребность в долговечных документах для фиксации прав собственности и сделок с ней. От древних шумеров и вавилонян до нас дошло множество глиняных табличек, на которых записывались соглашения об аренде и купле-продаже, завещания и трудовые договоры. На рис. 9.6 изображена типичная клинописная табличка, представляющая собой квитанцию о получении товаров.

РИС. 9.6. Запись о доставке скота на клинописной табличке из Месопотамии. Ур, III период (2112–2004 годы до н. э.)

В институциональном и технологическом контексте этих обществ для приобретения единственной значимой валюты мальтузианской эры — репродуктивного успеха — потребовался новый набор навыков и достоинств. Знание письма и счета, прежде никому не нужное, оказалось полезным для достижения экономического успеха в доиндустриальных аграрных экономиках. А так как репродуктивный успех был связан с экономическим успехом, то последний влек за собой умение обращаться со словами и числами. Общество, в котором скопилось много капитала, стало вознаграждать за терпение и трудолюбие; в результате эти черты характера перешли в разряд предпочтительных.

Торговля и промышленность в свою очередь стимулировали инновации в арифметике и письменности, призванные упростить вычисления и ведение документации. Например, Европа перешла с римских цифр на арабские отчасти из-за требований торговли и коммерции. В средневековой Европе «потребности коммерции служили важным стимулом к распространению и развитию арифметики». Европейские религиозные институты и государство, не подчинявшиеся диктату рынка, последними осваивали нововведения. Английское казначейство в своей бухгалтерии до XVI века использовало римские цифры. Однако начиная с XIII века в коммерции начинают преобладать арабские цифры, а многие трактаты по арифметике, несомненно, писались с расчетом на коммерческие круги [225] .

Таким образом, рыночный характер оседлых аграрных обществ двояким образом стимулировал интеллектуальную жизнь. Он порождал потребность в удобных системах символов для торговли и производства, а также способствовал появлению людей, умевших использовать эти системы в экономических целях. И если уровень жизни не изменялся, то под воздействием процесса отбора менялась культура, а возможно и наследственность, живших в таких условиях людей. Как признавал Дарвин, одним из факторов, формирующих все мальтузианские общества, является выживание наиболее приспособленных. Определенное поведение вознаграждается репродуктивным успехом, в результате становясь нормой в данном обществе.

Как выглядели общества на рассвете оседлой аграрной эры, сразу после неолитической революции, произошедшей около 8000 лет до н. э.? На основе наблюдений над современными сообществами, занимающимися собирательством и подсечно-огневым земледелием, мы можем ожидать, что ранние аграрные общества состояли из импульсивных, жестоких и ленивых людей, не знавших ни письменности, ни счета. Этнографы, изучая подобные группы, обращают внимание на высокую норму временного предпочтения, высокий уровень межличностного насилия и малый трудовой вклад. Ограниченными были и способности к абстрактным рассуждениям.

Крайний пример подобного сообщества представляют собой пираха — собиратели из бразильской Амазонии. В их языке есть лишь три числительных, означающие «примерно один», «примерно два» и «много». В ходе тестов они были не в состоянии уверенно найти группы из одинакового числа предметов, если тех было больше трех, и этого им почти никогда не удавалось, когда число предметов в группе достигало 9 [226] . При этом пираха — превосходные охотники и легко проходят тесты на ориентацию в пространстве и на прочие способности. Многие другие современные сообщества собирателей также не знают других числительных, кроме «один», «два» и «много». Таким образом, сообщества собирателей, очевидно, не подвергались отбору, создававшему необходимость в таких способностях и представлениях, которые привели к промышленной революции.

В мире, созданном неолитической революцией, экономический успех пришел к совсем другим людям по сравнению с теми, для кого он был типичен в эру охоты и собирательства, — к людям терпеливым, способным ждать ради более высокого уровня потребления в будущем, готовым долго работать, а также способным производить формальные расчеты в мире, где существовали всевозможные типы вводных и итоговых данных: выращивание какой культуры принесет наибольшую прибыль, сколько усилий это потребует, в какую землю выгодно инвестировать средства. Как мы видели на примере Англии, по крайней мере начиная со Средневековья те люди, которые преуспевали в рамках данной экономической системы — накапливали активы, приобретали навыки, обучались грамоте, — увеличивали свою относительную численность в следующем поколении. Таким образом, вполне можно допустить, что в течение долгой аграрной эпохи, которая завершилась промышленной революцией, человек становился все более биологически адаптированным к современному экономическому миру.

Мы ни в коем случае не хотим сказать, что люди, населявшие оседлые аграрные экономики накануне промышленной революции, стали более умными по сравнению со своими предками из числа охотников и собирателей. Ведь, как указывает Джаред Даймонд, охотникам и собирателям для выживания и воспроизводства требуется много сложных навыков [227] . Это иллюстрируется на рис. 9.7, где показано распределение заработков в группе сельскохозяйственных рабочих разных возрастов в Англии 1830-х годов по сравнению с распределением дохода у охотников аче (измеряемого в килограммах мяса на охотника в день). Английские сельскохозяйственные рабочие лучше всего зарабатывали в 20-летнем возрасте, в то же время возраст самых удачливых из охотников аче превышает 40 лет, несмотря на то что пика физической силы аче достигают на своем третьем десятке [228] .