Чтение онлайн

Четвертое поравнялось с Виталием и Верой.

— Привет, девочка! — прервал частушку гармонист. — Ты с какого? Приходи в гости, мы без вас соскучились.

И дальше:

Виталий стоял, заслоняя Веру, чтобы больные с четвертого не могли до нее дотронуться.

Толпа прошла. Сверкнула белым халатом замыкавшая шествие толстая санитарка.

— Страшно мне рядом с ними, Виталий Сергеевич! А вам не страшно работать?

— Да ну что вы. Просто несчастные люди.

— Я ведь тоже лезла драться. А если такой здоровенный?

— Это у «скорой» бывают иногда ситуации, когда вот такой бредовый — и с ружьем! А у нас — тишина и порядок.

— «Тишина»!.. Нет, вы смелый. Я бы боялась.

За все время работы Виталий только один раз подвергся нападению, и то чисто анекдотическому: толстущая органичка Зоя Рыбаева набросилась на него с объятиями. Но он не стал слишком упорно разубеждать Веру в своей смелости.

— Вот мы и пришли, — Виталий пропустил Веру вперед, и они вошли в библиотеку.

Библиотека помещалась в низком сводчатом зале прямо над актовым залом больницы. Когда-то больница называлась в честь святителя Николая Чудотворца, и в теперешнем актовом зале находилась церковь — богослужения тоже входили в арсенал лечебных средств; от бокового придела отсекли верхнее пространство и устроили там библиотеку, на антресолях, так сказать. Виталий не удивился бы, если бы сквозь побелку проступил бы на потолке какой-нибудь святой. Близкий потолок давил, но переполненные книгами полки, яркие журналы на просторном столе — все это делало помещение вопреки архитектуре даже праздничным. Библиотекарша Анна Сергеевна восседала за столом, на котором по краям возвышались высочайшие стопы книг, грозя каждую секунду обвалиться и засыпать старушку. За последний год Анна Сергеевна сделала головокружительное восхождение во внутрибольничной иерархии; раньше на нее почти не обращали внимание — ну сидит какая-то старушка, записывает книги, что-то вроде отделенческой культсестры, а теперь она стала ходить в подругах самой Олимпиады Прокофьевны! И все потому, что ее внучка вдруг в свои пятнадцать заняла третье место в Союзе в фигурном катании, стала спортивной и телезвездой! Виталию Анна Сергеевна была симпатичнее до своего внезапного восхождения: тогда она, довольная нечастым к себе вниманием, охотно рассказывала о довоенных временах в больнице, о блокаде, когда больные сами заготовляли топливо, разбирая баржи на Мойке; теперь же ни о чем, кроме фигурного катания, говорить стало невозможно. (Правда, у Виталия был крупный дефект — он не любил фигурного катания! Ну, одну-две пары, поднимающиеся до искусства, он смотрел, и даже с удовольствием, но часами подряд — нет, не мог! И пресловутая внучка — манерная самодовольная девица, насколько можно судить по телевизору.) С Анной Сергеевной, склоняясь над столом, беседовал Борис Борисович, врач с первого отделения, высокий худой старик с обвислыми щеками. Капитолина уверяла, что еще лет десять назад Борис Борисович был стройным красавцем, во что Виталию поверить удавалось с трудом, сейчас это был вылитый Киса Воробьянинов, хоть снимай в кино без грима. Виталий его не любил, потому что Ворис Борисович слишком живо интересовался частной жизнью своих коллег, впрочем, это довольно обычный этап развития у бывших красавцев: закончив собственное любовное поприще, они начинают близко к сердцу принимать успехи других в этой области. Так что неудачно совпало, что именно он оказался в библиотеке, когда Виталий пришел туда с Верой. У Виталия даже мелькнула мысль, что знай он, что здесь Борис Борисович, он бы отложил посещение. И тут же он рассердился на себя: ему нечего стыдиться и нечего скрывать!

Борис Борисович повернулся на скрип двери и приветствовал Виталия с радостной заинтересованностью:

— Здравствуйте, Виталий Сергеевич! Какая с нами милая девушка! Где вы такую взяли?..

— Здравствуйте, — сухо ответил Виталий. — Добрый день, Анна Сергеевна.

— Здравствуйте, Виталий Сергеевич. Но вы знаете, что больным я выдаю книги только централизованно, через культсестер?

— Знаю, Анна Сергеевна, знаю. Я все запишу на свой абонемент.

— Ну смотрите, дело ваше.

Вера стояла красная. Наверное, ушла бы, если бы решилась идти по больничным лестницам и коридорам одна. Виталий постарался заговорить, как ни в чем не бывало:

— Вот, Вера, давайте смотреть. Все на полках. Здесь русские писатели, а здесь иностранные. Что бы вам хотелось сейчас, какого рода?

Виталий говорил негромко, но не шептаться же! Да он и не говорил ничего такого, чего нельзя было бы слышать посторонним, и все же ему было неприятно, что при желании и Анна Сергеевна может его услышать, и особенно Борис Борисович. Вера тоже чувствовала себя неловко, ответила как-то деревянно:

— Не знаю. Вы решайте, что лучше.

— Ну все-таки — грустное, веселое?

— Веселое лучше.

— Вот уже яснее. Давайте думать, что есть веселое. Не хотите Чапека? Блестящие рассказы! Не читали?

— Нет. Давайте возьму, — сказала Вера без особенного воодушевления. Видно, неудобно ей было отвергнуть предложенную Виталием книгу.

— Пусть полежит, посмотрим еще. Выбирайте сами!

Вера нерешительно рассматривала корешки, иногда чуть выдвигала какую-нибудь книгу и тут же задвигала обратно.

— Не знаю, столько незнакомых. Я ведь только то, что в школе. Самых известных. Лучше вы. — И словно решившись, наконец, попросила заветное: — А есть веселый, но чтобы толстый роман? Чтобы не отрываться!

— Есть, конечно, и веселые романы. Хотя не так уж много, как ни странно: веселья чаще хватает на короткий рассказ. Вот «Швейк», конечно.

— Это я читала.

Довод явно неудачный: хорошую книгу перечитывать так же приятно, как слушать снова хорошую музыку. Но Виталий этого говорить не стал.

«Пиквика»? Тоже окажется, что читала. Стерна? Пожалуй, тяжеловато будет Вере сейчас, она утомится от его бесконечных отступлений.

— О! Почитайте-ка эту вещь Фаллады, очень весело. Обычно воспоминания детства невыносимы: воспоминатель начинает умиляться, а умилительная литература невыносима. А у Фаллады просто блеск! И толстая, как было заказано.

— Хорошо, спасибо. А почему умиление невыносимо? Это же доброе чувство?

— Нет. Взгляд всегда должен быть трезвым и ясным. Ну немного ироничным. А умиление — это взгляд сквозь жиденькие слабодушные слезы. Органики обычно легко умиляются.

Тоже совсем незачем было говорить Вере — само вырвалось. Борис Борисович все еще беседовал с Анной Сергеевной. И здесь запасался информацией. Виталий расслышал последнюю фразу:

— А правда, что Жук бьет своих учеников? Чтобы на льду ничего не боялись.

— Нет, это преувеличивают, но вообще он очень жесток. Я бы не хотела, чтобы моя Светочка у него занималась, даже ради первого места.

— Виталий почему-то не поверил; зелен виноград, ради первого места отдала бы и Жуку, если б взял! Пусть бы хоть бил, лишь бы вывел наверх!

Они с Верой подошли к столу Анны Сергеевны, Виталий взял у Веры книгу, протянул:

— Вот, запишите, пожалуйста.

— Значит, я на вас записываю, Виталий Сергеевич?

— Да-да, мы же уже договорились.

Эта внезапная мысль, что отдала бы Светочку, кому угодно отдала бы ради чемпионства, словно позволила ему окончательно понять Анну Сергеевну, и последнюю незначащую фразу он невольно проговорил таким тоном небрежного превосходства, что Анна Сергеевна немного опешила и засуетилась:

— Нет, если вы хотите, можно и на вашу культсестру записать. Я только о том, что книга еще хорошая, в переплете…

— Да что вы, Анна Сергеевна, пишите ради бога на меня! Мне только приятно.

И сказал, уходя, Борису Борисовичу:

— Что-то вы к нам редко заходите. А Капитолина Харитоновна часто вас вспоминает, какой вы были неотразимый! — чем, кажется, озадачил и Бориса Борисовича.

На лестнице Вера сказала:

— Видите, вам библиотекарша сделала замечание из-за меня.