Чтение онлайн

Только в честь чего я об этом думаю?

Потому что я уже поддатая. Да. Точно. Именно поэтому.

А еще мне жарко становится.

Избавляюсь от одеяла и из куколки превращаюсь… не, не в бабочку, увы… в пьяную муху. То ли доза вина какая-то сонная, то ли все дело в том, что я так быстро согрелась, но я еле шевелюсь, пока включаю холодильник, советский, раритетный, но работающий — «Юрюзань», куда закидываю часть продуктов. Потом, вооружившись, старым гусиным крылышком, выметаю к порогу снег, который Макс со двора натаскал, и даже отыскиваю за печкой две разноцветные дорожки. Половики стелю, затем вытираю влажными салфетками клеенку на столе и все остальные горизонтальные поверхности. И к очередному возвращению Макса успеваю прикончить еще четверть стакана.

После сладкого вина пить ужасно хочется, и я с жадностью выпиваю половину ковшика.

— Ледяная! А какая вкусная! — нахваливаю колодезную воду.

— Не пей много, заболеешь, — ругается Макс. А сам ковш забирает и допивает за мной. — Чайник ставь давай, — тяжело дыша, еще зачерпывает. — Я пойду ставни открою, а то у меня стремное ощущение, как в землянке сидим. Дышать темно.

Он снова уходит по делам, с которыми я, понятия не имею, как бы справилась сама, и чего бы мне это стоило — тоже не знаю.

Ведь Потапов один все переделал, а я только напилась. Хороша Маша.

Чтобы реабилитироваться, кипячу чайник, наливаю в умывальник за шторкой воду, Вусе туда же толчок ставлю. Посадив кота в лоток с напутствием сосредоточиться и подумать немного о бренном, мою руки и пару тарелок ополаскиваю. Куда потом нарезаю сыр и все остальное богатство раскладываю.

Вместе с половиками за печкой лежали валенки: большие и очень-очень большие.

Переобуваюсь в те, что поменьше, показываю Вусе, где корм, и оставляю его в покое — изучать наше новое временное жилище.

Тем временем, Макс впускает свет в последнее окно.

Без ставень в доме сразу светлее становится несмотря на вечерние сумерки.

Домой Максим с очередной партией поленьев приходит. Снимает фуфайку, шапку и, явно заметив, что я тут прибралась, разувается возле порога.

— Валенки надень, — показываю на те, куда меня целиком можно засунуть. — Ну или тапки. Пол ледяной, — подхожу, чтобы поставить перед Потаповым дядины тапочки.

— Спасибо, Мань, — улыбнувшись, он толкает ноги в тапки. — А где умыться можно? И есть, во что переодеться?

— Вот тут, — за цветную шторку его завожу. Пока Максим умывается, роюсь в шкафу, где отыскиваю полотенце, синюю полосатую футболку и байковую рубашку в клетку, какие деды носят.

Нюхаю. Вроде, все чистое.

— Бодрит, да? — заглядываю за шторку, где тихо матерится Потапов, умываясь ледяной водой. — Ой…

Смущенно замираю, увидев, что из одежды на нем только штаны.

— Не то слово, — надвигаясь, Макс зачем-то тянется ко мне. И я соображаю — за полотенцем. — Как заново родился.

— Вот… — попятившись, передаю ему одежду. — Это дядино… Все, что нашла.

— Годится… — покинув санузел, Макс натягивает футболку, рубашку надевает и садится за стол. — Чаем меня напоишь, хозяйка?

— Конечно, — толкаю в чашки два пакетика.

Спасибо дяде Мише — чай у нас есть.

— Что-то не похоже на деревенское угощение, — Макс подцепляет пальцами кусочек чеддера и салями, сворачивает и в рот закидывает.

— Ну так мы и не в обычной деревне, — замечаю, разливая кипяток. — До Парижа пятнадцать километров, — имею в виду название соседнего, более крупного населенного пункта.

— Да, я слышал про Париж. Там и башня, вроде, есть?

— Есть, — ставлю перед Максом чашку с чаем и сажусь по другую сторону стола. — В детстве папа нас возил. Копия Эйфелевой уменьшена в несколько раз, но все равно впечатляет.

— А откуда такое название у деревни?

— Париж? Ну так-то тут много европейских названий: Кассель, Варна, Арси, Фершампенуаз… А бабушкина сестра, баб Люба, жила в деревушке с названием Требия.

— Требия? А это что такое?

Поднимаюсь, чтобы достать из шкафа коробочку с рафинадом, попутно пускаясь в объяснения:

— Предки местных жителей были татарами-казаками. Они же — нагайбаки — очень интересный народ. Только в наших краях проживает. Родной язык у них татарский, но при этом они православные. И вот эти казаки все войны прошли, включая войну с Наполеоном. Оттуда топонимы. А Требия от французского «tres bien» пошло.

— Я не знал. Любопытно, — удивляется Макс, делая себе очередной бутерброд с крекером, беконом и сыром.

— Моя бабуся была нагайбачкой, — я толкаю между двумя крекерами кусочек грудинки.

— Так и ты, стало быть, тоже представитель этого уникального народа?

— Ну… Я уже седьмая вода на киселе. Татарского я не знаю, обычаев тоже. Зато французское все люблю, — перевожу взгляд на бутылку. — Кагор, например.

Улыбнувшись, Макс тянется через стол и берет меня за руку, тщательно ощупывает пальцы и спрашивает:

— Хоть согрелась, француженка?

— Да. А вы меня удивляете, господин финансовый директор.

— Чем это?

— Своей способностью адаптироваться к деревенской жизни.

— Здесь классно… — тянет он задушевно.

— Аутентично, да, — поддакиваю, похрустывая крекером. — А тебе, разве, завтра не надо в офис?

— Я в отпуске.

— Ты же трудоголик и не ходишь в отпуск, — прищуриваюсь недоверчиво.

— Да, а еще дрова не рублю и все такое… Надо пробовать что-то новое, — говорит Потапов, но неожиданно меняет тон: — Мань… Ты же понимаешь, что я тебя одну тут не оставлю?

— Понимаю…

Глядя на наши сцепленные пальцы, я киваю, уже отдавая себе отчет, что идея приехать сюда в такой мороз была катастрофически тупой. Еще и Максима из города выдернула. Из-за меня он рубил дрова, топил печь… И сидит сейчас в шмотках и шлепках моего пожилого дяди.

— Чего ты улыбаешься?

— Представила, если бы ты в таком виде в офис заявился, — прыскаю с пьяну.

— Что? Совсем не нравлюсь тебе? — гоняя по моему лицу взгляд, Макс слегка кривит губы.

— Да… Нет… Почему? Нравишься… — пытаюсь исправиться, но получается что-то не то. — То есть… Ну как друг… — добавляю поспешно, чтобы не звучало с подтекстом.

— Мм-м, — неопределенно тянет Макс, выпуская мою кисть. — Ладно… Пойду еще дров подкину.