Чтение онлайн

– Не помешал, Лёвушка? Может, изволишь сообщить, что ты здесь делаешь и с какой стати роешься в моих вещах?

Наглый парень с вызовом поднял не него свои белесые глаза:

– Ша, дорогуша, я не тырю, не подумай, а всего лишь любуюсь твоими фотками. Шо, шибко жалко для почти родственника!? Ведь я фотограф, художник, для тех, кто понимает.

– Пожалуй, лучше сразу вызвать милицию, вот ты им и расскажешь про свои художества в моей квартире.

– Зачем нам такое счастье? Поостынь слегка! Ладно, я не буду делать морду чайником – думал, вы с Виктором сегодня улетели. Всё Сонька, вечно мозги накрутит невпопад, прошмандовка! Опять сделала всем смешно! А хата, жлоб, не только ваша, но и наша, или Соня и малой уже таки нам никто? Не надо грязи! Ты всё равно сандалии навострил на Запад, вот она и отмусолила мне перед отъездом в Крым ключики: шо я буду за зря выкладывать свои кровные червонцы на чужую хату, когда наша временно осиротела?

– Наша!? А в маминых драгоценностях зачем рылся, они тоже «наши»? Или ты ещё и ювелир? Вот что, пожалуй, я не поеду ни в какую Америку. Вы здесь в моей квартире на мои же деньги будете жить припеваючи, а я вкалывать на вас. Совсем обнаглели!

– Да ладно тебе, не делай скучное лицо! На кой ляд мне твоя Сонька сдалась, я за неё не раскидывал сети даже тогда, когда она… – и он запнулся.

– Забеременела, да? – продолжил за него Гриша. – Ах ты, гадёныш! Не нужна, так чего же ты к ней шляешься?

Тут Лёва заметил альбомчик в руках у Гриши. Лицо его озарилось нескрываемой радостью, и он, тыча в него грязными пальцами с длинным загнутым ногтем на мизинце, беззастенчиво заявил:

– С какого привоза натырил? Я его полюбил с первого взгляда! Шо, ты им уже таки попользовал? Не будь эгоистом, дуня, дай другим, и тогда хоть изрыдайся по мне, я тебе забуду навек.

Он резко подскочил и стал выдёргивать у пораженного хозяина бабушкин подарок, обрушиваясь на него всем своим грузным телом. Гриша вцепился в альбом мёртвой хваткой: он был меньшей весовой категории, но выше, и более спортивный. Молча, словно два барана, они тянули его каждый в свою сторону, неожиданно из альбома выпала цепочка с крестиком, точь-в-точь такая же, как у Жени. Тут оба непроизвольно выпустили альбом из рук, и он мягко упал на ворсистый ковёр, рядом с крестиком, и бойцы вновь дружно ринулись к подаркам. Более ловкий Гриша первым ухватил крестик с альбомом. Лёва тут же вспомнил об изящном дамском пистолете с перламутровой ручкой, который он прихватил в коридоре, но так и не успел как следует рассмотреть: тогда его внимание переключилось на раскрытый ПОДАРОК ПЕРВОКЛАССНИКА и лежавшую в нём шкатулочку. Он схватил его и направил на Гришу:

– Отдай крестик, вэй з мир, альбом мне более не люб, считай его презентом от меня, я в него только гляну маленько, один крошечный разочек. Слушай, не жадись, ты с этого будешь хорошо иметь, даже лучше, чем хорошо, клянусь мамой! Гони мне его взад, Гришенька, миленький, а то я тебя покоцаю, как Мойша собаку мадам Циперович!

Его голос с каждым словом поднимался всё выше, пока не перешёл на отчаянный визг. Гриша, в отличие от фотографа, знал, что пистолет газовый, убить им нельзя, но его применение не сулило ничего хорошего, даже если заранее прикрыть лицо рукой. Он глянул на возбуждённого Лёву, и понял, что тот не остановится ни перед чем. Но зачем ему крестик и что он такого знает о нём? Гриша ни за что на свете не отдал бы подарки своей таинственной бабушки, тем паче, такой же точно она подарила Жени, что было ему особенно приятно. Кроме того, настырный интерес рыжего проходимца к маленькому скромному символу православной веры, видимо, не случаен. Что скрывается за этим? Нужно попытаться хоть что-нибудь выпытать у Лёвки. А ведь Женя права, за ними следили, и, видимо, вовсе не из-за денег… Гриша где-то читал, что не так-то легко выстрелить в человека, если ты этого никогда ранее не делал и не питаешь к нему особой злобы, и он решился рискнуть своей слизистой оболочкой. Неторопливо, глядя в упор на дрожащего от страха и нерешительности Лёву, Гриша одел на себя крестик, тогда тот, подняв пистолет, заорал:

– Сниму с твоего остывающего трупа, адиёт!

Гриша хмыкнул, прикрыв лицо, но в это время раздался телефонный звонок, резко разорвавший напряжённую ночную тишину. Лёва вздрогнул и невольно повернул голову в сторону телефона. «Женечка, спасительница моя!» – радостно промелькнуло в голове у Гриши, он тут же бросился к ногам Лёвы и с силой толкнул его в щиколотки. Тот не устоял – соскользнул на ковёр, пистолет выпал из его руки и ребром упал на хрустальную шкатулку, в результате чего она вдребезги разбилась буквально за секунду до приземления Лёвы. Падая, он машинально выставил руку вперёд, и ладонь с силой опустилась на осколки стекла. Почувствовав резкую боль, Лёва невольно отдёрнул её, но не удержал равновесия и плюхнулся в осколки ещё и локтем. Он бессильно взвыл от боли и визгливо, по-бабьи, выругался. Кровь быстро промочила рубашку и стала капать на ковёр. Гриша схватил пистолет, сунул его в карман, а затем поволок причитающего страдальца в ванную, где у них хранилась аптечка. Он осторожно вытащил 2 крупных осколка, мелкие достал пинцетом, обработал раны истошно воющего Лёвы зелёнкой и туго перевязал их.

Не выдержав его нытья, Гриша пригрозил парню милицией, при этом популярно объяснив жертве собственного насилия, что его там быстро вылечат и он надолго забудет и о своей ране, и о крестиках с альбомчиками, и даже о родной маме, да ещё посадят лет на пять, приписав ему все «висяки» за последнее время. Только тогда тот прекратил жалобные стоны, приправленные нецензурной бранью. А телефон в это время всё звонил и звонил, не переставая, Гриша поднял трубку, и лицо его озарила ласковая улыбка:

– Не волнуйся, Женечка, всё нормально, у меня тут фотосессия. Кто проводит? Да нежданный гость, который хуже татарина. Не, я не шучу, здесь Лёвка роится в моих вещах и жаждет заполучить соседский альбомчик и крестик, что мы с тобой сегодня купили в церкви. Да уж не знаю, зачем он ему понадобился. Ладно, пока, не переживай, не, не надо приходить, я сейчас милицию вызову. Хорошо, буду на связи. Целую, спасибо.

Он осторожно нажал кнопку, разъединив связь так, чтобы Лёва не заметил, и продолжал:

– Конечно, заезжайте утром.

Теперь Гриша уже демонстративно нажал кнопку телефона и стал сосредоточенно набирать 01, но тут раненый грабитель взмолился:

– Гришок, душечка, ша! Не забивай гвозди в мой гроб, пощади убогого, я тебе такое доложу, черепаха Тартилья откинула бы ласты от удивления!

Грише и самому было жалко сажать Лёвку, он хоть и редкий бездельник, выпивоха и оболтус, но, всё-таки, не преступник, а в тюрьме погибнет окончательно.

– Ладно, валяй, сеньора Тартилья, докладывай тайну золотого ключика. А я пока подумаю, что с тобой делать.

Лёва рассказал ему, что однажды в Одессе он подрабатывал фотографом на богатой свадьбе небезызвестного Бени Шмонта с Фрумой Хендельман, понятия не имея, что собрались там бандюганы из известной шайки, на них и кровь, и ограбления не только в родном городе – они гастролировали по всему югу России. Эту халтуру подкинул ему брат Виктора Пасикиса, отец Сони, пообещав хороший куш. Но тогда Лёва ещё не знал Соню, просто её отец дружил с их соседом по квартире и часто забегал к ним. Он же и порекомендовал бандитам фотографа как надежного человека, только Лёва был не в курсе их дел, он просто отправлялся на заработки, ему тогда не было и 18 лет – только школу закончил. Так вот, на этой свадьбе произошло убийство, и он оказался свидетелем, причем сдуру выложил милиции все свои фотографии и даже плёнки отдал. Среди ментов оказался их человек, и бандиты ополчились и на него, и на Сониного отца, которого вскоре прикончили – кто и как, осталось вроде бы неизвестно. Лёва понятия не имел, были ли у того какие-то с ними дела или нет, только сосед посоветовал ему не высовываться. Он в панике метался, не зная, что делать, и тут Виктор Пасикис пообещал выгородить его перед бандой. Вот так Лёва оказался у него на крючке.

– Что же он своего брата не спас? – удивился Гриша. Лёва объяснил, что они с детства терпеть друг друга не могли, да и матери у них разные. Сонин отец всегда говорил дочери, что Виктор и родного брата продаст за медный грош (может, так и получилось?), а после его гибели Пасикис «поимел Лёву с Соней и в хвост, и в гриву», как он выразился. Мать Сони давно умерла, и она осталось с мачехой её убитого отца, то есть с матерью Виктора, злой, неопрятной и скупой старухой, других родственников у неё не было, и некому было заступиться за девчонку. У Сони был красивый сильный голос и абсолютный слух.

– Серьёзно!? Я никогда не слышал, чтобы она пела, – удивился Гриша

– Шо, удивил!? Слушай сюда, не такое от рыжего узнаешь!

Виктор со своими шестёрками возил её с концертной бригадой по окрестностям. Как-то зимой было очень холодно, а она всю новогоднюю ночь пела перед сельским клубом: ведь тогда не было принято открывать рот под «фанеру», да и микрофона там не оказалось. Соня простудилась, и почти полгода не только петь, но и разговаривать не могла. У неё в 12–13 лет фигура была, как у зрелой девушки, что характерно для восточных женщин, вот тогда Виктор и решил использовать её по-другому, а после того, как она переспит с нужным ему человеком, дядечка шантажировал его, обещая посадить за связь с малолеткой, о чём первоначально тот и не подозревал. Нет, ему не деньги нужны были, он использовал их совсем в других целях, а как – можно только догадываться. Вот поэтому у неё уже в 18 лет была такая рыхлая фигура, они с его матушкой и на подпольные аборты её таскали, и вообще, калечили девку, как могли, и морально, и физически.