Прости меня, Ксения! О святой блаженной Ксении Петербургской и другие истории
Шрифт:
Так я гнал прочь мысли о чуде, не слыша, как оно робко стучит в наглухо запертые двери моего сердца… осмотреть больную, чиновник, деликатно сославшись на срочное дело, оставил нас наедине. Тут-то старушка и задала мне вопрос, который испокон веков задают нам пациенты:
– Скажите, господин доктор, я буду жить?
И не успел я ответить, что если она будет регулярно принимать лекарства, то ей станет намного лучше и прогрессирование болезни замедлится на долгие годы, как больная со вздохом промолвила:
– Как же тогда Феденька-то без меня останется?.. Я не за себя боюсь – за него. Он ведь у меня Богоданный сынок… мне его Ксеньюшка послала.
– Как это – послала? – спросил я.
Мне казалось странным, что эта женщина, мать высокопоставленного чиновника, разделяет веру простолюдинов в чудеса, которые якобы творит нищая Ксения. Но почему она в них верит?
– Да, мне его Ксеньюшка послала, – ничтоже сумняся повторила старушка, словно желая убедить меня в том, что я не ослышался. – Дело давнее, только я это помню так, словно вчера все случилось. Сижу я как-то раз, штопаю чулок. И тут прибегает ко мне Ксения и говорит: «Вот ты тут сидишь, чулки штопаешь, а Бог тебе сына послал. Беги скорее на Смоленское кладбище!»
А у нее ведь каждое слово со смыслом. Бросила я штопку, побежала на Смоленское кладбище. Гляжу, посреди улицы тьма-тьмущая народа стоит, кричат да охают, а что творится – непонятно. Пробралась я сквозь толпу – гляжу, лежит молодая женщина, вся в крови… извозчик ее насмерть задавил… а рядом с ней ребеночек новорожденный копошится и пищит! Ах ты, бедный – едва родился, а уж сиротка! Вот он и стал моим Богоданным сыночком: у женщины той родни не сыскалось, и взяла я его к себе и воспитала как родного. Как же он меня любит, мой Феденька… я ведь его не случайно так назвала: мне его Господь послал да Ксеньюшка. Вот ведь Божия угодница! Я ведь ее сколько лет знаю…
Похоже, старушке хотелось поговорить со мной. И я решил не прерывать ее. Пусть выговорится – тогда ей станет намного легче. А я послушаю… Любопытно, что она еще расскажет об этой Ксении?
– Я ведь ее лучше всех знаю, – глубокомысленно промолвила старушка. – Как-никак мы с ней в одном доме жили: они в одной половине, а я в другой. Только, как случилась с ее мужем та беда, пришла она ко мне в его полковничьем мундире, сапогах и шляпе и говорит: «Вот что, Прасковьюшка, бери-ка ты себе мою половину дома. Да не за деньги – даром. Только и ты бедных людей к себе даром жить пускай. А все остальное я сегодня же раздам, а деньги в церковь снесу: пускай молятся об упокоении души рабы Божией Ксении». Я только руками всплеснула: «Что ты, Ксеньюшка! Опомнись! Как же ты жить-то будешь?» А она мне в ответ: «Господь и птиц небесных питает, а я их не хуже. Прокормит и меня». Грешна, решила я поначалу, будто она с горя умом повредилась и сама не ведает, что творит себе на погибель. Спасать ее надо, только как? Побежала я к родне ее мужа, прошу, чтобы уговорили они Ксению не раздавать свое добро или к докторам ее свезли! Ведь пропадет бедная! Лечить ее надо, пока не поздно!
Я насторожился. Выходит, Ксению показывали врачам? И что же они заключили? Впрочем, нетрудно догадаться…
Именно поэтому услышанное оказалось для меня полнейшей неожиданностью.
– Только ее здоровой признали! И сказали, что поскольку она находится в здравом рассудке, то вправе поступать со своим имуществом, как ей угодно. Вот ведь как…
Помолчав немного, старушка добавила:
– Поначалу я решила, что они ошиблись. Хотя и удивилась: с какой бы такой стати им ошибаться? Неужто и они тоже с ума сошли? А может, дело тут в чем-то другом? Долго я над этим думала. А потом поняла: люди всех на свой аршин мерят. У злой Натальи все люди канальи, а добрый человек в людях только доброе видит. Сами-то мы, умники мирские, чем живем? Всю жизнь гоняемся невесть за чем: за деньгами, за почестями да за развлечениями, тело свое да гордыню тешим, а о ближних и о собственной душе забываем. А если человек иным живет, по Божьим заповедям, спешим его в сумасшедшие записать да под замок запереть. Ксения ради любви к своему мужу ради спасения его души от себя отреклась. А ведь Господь сказал, что нет больше той любви, как если человек душу свою за ближнего положит. Это мы, безумные, только о себе думаем! А она – праведница, Божия угодница, людская помощница! Сколько она нам добра сделала… что ни день, то новое добро сотворит! Вот на днях одна знакомая мне рассказала, как шла она к себе домой. А навстречу ей Ксения и протягивает ей пятак: «Возьми, тут царь на коне – потухнет». Идет моя знакомая и дивится: к чему бы это Ксения ей так сказала? Вдруг смотрит – бежит народ, кричит: «Пожар, пожар!» Ну, и она за ними: кому не любопытно на пожар посмотреть… Глядит, а это же ее домик огнем занялся! Вот горе-то! У нее же всего-то добра и есть, что этот домишко! Сгорит – быть ей нищей и бесприютной!
«Я, – говорит она мне, – была так перепугавшись [7] , что со страху и молиться не могла, стою и смотрю, как мой домик горит. И кажется мне – с ним и жизнь моя догорает… Тем временем народ кинулся тушить пожар. Отстояли мой домик! Тогда-то я и поняла, что неспроста мне Ксения повстречалась и сказала: „Потухнет“. Умолила она Бога, чтобы не осталась я бездомной!»
…Вы говорите, но это же самые настоящие чудеса! Однако даже эти рассказы женщины, близко знавшей Ксению, не смогли поколебать мою тогдашнюю убежденность в том, что случившееся с Параскевой Антоновой и ее знакомой можно объяснить счастливым стечением обстоятельств, волей случая. Но уж никак не чудом, совершенным нищей Ксенией.
7
Такие речевые обороты были в ходу среди жителей Петербурга.
Пока однажды чудо не произошло со мной самим. И теперь пришло время рассказать об этом.
Однажды Михаил сказал мне:
– Слушай, Яша. Я тут жениться надумал. Как-никак мы с тобой уже не зеленые юнцы – скоро до седых волос доживем. Пора остепениться. Опять же фатер все о внуках твердит, а старик совсем здоровьем сдал. Так вот, присмотрел он мне невесту. Что ж, я не против… Хочешь, мы с тобой вместе съездим к ее родителям? Я хочу знать, как тебе понравится моя Лотта. Вроде собой хороша. Почти как Трудхен… – вздохнул он.
Мне было знакомо это имя. Так звали дочь владельца кабачка «Ученый осел», завсегдатаем которого в студенческие годы был Михаил. Он любил Трудхен горячо и безответно. Потому что кабатчик давно уже сговорил дочь за своего компаньона – пожилого пивовара Ганса. Да и господин Н. ни за что не позволил бы своему Михелю жениться на дочери простого бюргера. Полно! Что без толку вспоминать старое? У старого пива горький осадок…
– …опять же приданое за ней немалое дают, – донесся до меня голос Михаила. – И отец у нее важный чиновник, вдобавок из старого немецкого дворянского рода. Фатер говорит, чрезвычайно выгодная партия. Ну, ты согласен поехать со мной? Тогда завтра до полудня я загляну к тебе.
Честно говоря, мне совершенно не хотелось ехать в гости. Однако я не решился отказать Михаилу. Похоже, он побаивается, что пресловутая «выгодная партия» не принесет ему счастья… Опять же господин, сиречь герр К., из тех людей, общением с которыми не следует манкировать: влиятельный чиновник с большими связями, один из приближенных государыни. Почему бы и не познакомиться с ним и его семейством?
Я уже упоминал, что благодаря протекции господина Н. и своему происхождению был вхож в дома чиновных и сановных немцев. Они считали меня за своего, и я со временем достаточно хорошо освоился среди них. И все-таки на званом обеде у герра К. чувствовал себя злополучной вороной из поговорки, которая неладно залетела в пресловутые высокие хоромы и теперь горько, но запоздало раскаивается в этом. Там собралось поистине избранное общество: господин К. водил дружбу лишь с выгодными для себя людьми. Но как же все они были чванны и надменны! Однако по мере продолжения застолья их высокопарные беседы (исключительно на немецком языке) свелись к самым обыкновенным пересудам, достойным тех самых простолюдинов, о которых они отзывались с нескрываемым презрением как о «русиш швайне».
– Вы представляете, господа, в какой ужасной стране мы с вами живем! – громко возмущалась хозяйка, почтенная фрау К. – Эта дикая Русслянд… да разве ее можно сравнить с нашей великой Германией! Мы – цивилизованные люди! А эти… майн Готт, как же они глупы и суеверны! Недавно я была свидетельницей беседы моей горничной Марфы (я зову ее Мартой) с кухаркой. Конечно, нехорошо подслушивать разговоры прислуги… но должна же я следить за тем, чтобы в моем доме был порядок! Разве не так? И вот я слышу, как Марта рассказывает кухарке про какую-то… как же ее зовут? Кажется, Барбара или Клара… Нет, Ксе-ни-я. Какая-то здешняя дурочка, что ли… Будто бы недавно она пришла в гости к одной молодой купчихе по фамилии Кра-пи-ви-на. А когда уходила, сказала: «Вот, зеленая крапива, да скоро завянет». Вскоре та купчиха умерла. И что вы думаете? Они верят, будто эта Ксения предсказала ее смерть. Разумеется, я строго отчитала Марту и велела впредь не болтать подобных глупостей, иначе я рассчитаю ее. Нет, вы представляете, как суеверны эти русские!
Верить бредням какой-то сумасшедшей! Вот дураки! Впрочем, чего еще ждать от этих иванов-болванов! Ха-ха-ха! – рассмеялась она собственной неуклюжей шутке.
– Хо-хо-хо! – басовито захохотал важный хозяин дома, сотрясаясь всем тучным телом.
А вслед за ним, словно по команде, засмеялись его чиновные и сановные гости.
– Хи-хи-хи! – визгливо захихикала сидевшая поблизости полненькая румяная девушка в пышном розовом платье – фроляйн Лотта, невеста Михаила.
Мой друг поспешил поддержать ее: