Чтение онлайн

Убирая на место плащ, Луна вздрогнула от грохота, едва не разбудившего соседку. Но та лишь повернулась на другой бок и вновь затихла.

«Браслет Лозы! Я совсем о нем забыла!»

В слабом пламени свечи рассмотрела вязь узоров, чем-то похожую на ту, что украшала ее простое колечко. А ведь она ни разу не поинтересовалась, для чего им раздали эти кольца. «Оберег? Или маяк, по которому заплутавшего воспитанника отыскать можно?»

Теперь вот мучил вопрос, зачем Лоза отдал ей браслет и не потребовал назад в оружейной зале. Ведь было время подойти и вернуть свою вещь назад.

«Значит…»

А что значит, царевна не додумала, уснула, сморенная усталостью и переживаниями.

— Тише, тише, тише!

Стелла открыла глаза. В неярких лучах ночного светила различила склонившуюся над ней Лилию, в белых одеяниях как никогда похожую на смерть, охнула от страха и отползла на край кровати.

— Ты кричала во сне, — соседка, поняв, что ее боятся, отошла.

— Да… спасибо, что разбудила… — из головы безудержно утекали страшные мгновения сна, и в памяти удалось удержать лишь самый последний кусочек: Генрих, сияющий белозубой улыбкой, прижимал к груди невероятно красивую женщину, а та, обернувшись на Луну, прошептала как прошипела:

— Он мой, поняла? Он мой. И скоро все здесь станет моим.

Но вот чего не знал счастливый принц, и никак увидеть не мог, что его нежная, словно цветок, невеста была черна внутри. И та чернота не являлась следствием болезни. В тугой змеиный клубок скрутились пороки, которые рано или поздно погубят не одну жизнь

— Ты теперь боишься меня? — Лилия набросила одеяло на плечи. — Не думай, что я могу нечаянно причинить живым зло. А тебе особенно. Ты моя единственная подруга. Разве же я не вижу, как смолкают разговоры, как расступаются люди, стоит мне войти в помещение?

— Они знают, что ты Смерть?

— Нет. Но чувствуют. Ты первая, кто не отшатнулся. Поначалу я думала, что и ты меня боишься, а потому никогда не обнимаешь, как это делают настоящие подруги, но сегодня ты ответила… Не стала вырываться…

— Ох, нет! — сон окончательно прошел. — Беда вовсе не в тебе! Я… У меня дар целительства, только я не умею им толком пользоваться, а потому, пытаясь изгнать болезнь, причиняю боль. Я привыкла себя сдерживать, понапрасну к людям не прикасаться… Все отсюда.

— И как же ты живешь? Не обнять ни отца, ни матери?

За окном забрезжил свет, а они все говорили и говорили. Иногда плакали. То тихо вытирали слезы, то выли друг у друга на плече.

Лилии тоже несладко пришлось. Отец был словно чужой. Бывало, что и бил, таскал за косу, и если мать вовремя не поспевала, то так сильно, что осыпались под гребнем волосы.

— Я старалась не ходить, хлопая длинной косой по попе, скручивала ее на голове плотнее, так он другой способ нашел: принялся с плеткой по терему расхаживать, и чуть что — опоясывал по спине.

— За что же он тебя так не любил?

— Он узнал, что я Смерть, и хотел свою силу надо мной показать. И убил бы однажды, если бы за мной из монастыря не пришли. Мать цеплялась, плакала, когда меня уводили, но одного отцовского взгляда было достаточно, чтобы отошла.

— Как же он узнал?

— Один случай, второй, а отец человек не глупый. Однажды конь его ногу сломал. Ну, ты, должно быть, знаешь, после такого они не выживают. И пока батя побежал к кузнецу, чтобы тот сам с Жарко расправился, я положила ладонь на его лоб и прошептала: «Смерть, приди. Будь ласкова и милосердна». Конь тут же отошел в мир иной, чему я сама несказанно удивилась. А тут и кузнец пришел. Почесал пятерней затылок и побрел назад. Не знала я, что он отцу тот случай припомнит, когда нашу собаку телегой с мукой придавило. Я опять попросила смерть быть ласковой и милосердной. Лайкуша руку мне, будто благодарила, лизнула и затихла. Отец из окна усадьбы наблюдал. А через месяц привел меня в погреб. Я думала, ему яблок моченых захотелось, а там… в леднике связанный мельник лежит. Хрипит, кровавые пузыри изо рта. Видно, что мучается.

«Упокой!»

Я отшатнулась. Тогда отец за руку меня взял и насильно ко лбу мельника приставил.

«Говори, что ты там шепчешь, ведьма!»

Я заплакала, попыталась вывернуться, а он ударил меня. И оставил сидеть и смотреть, как мельник долго и мучительно дух испускал.

— Он милости просил, — зашептала Лилия, глотая слезы. — Пусть и был вором, пусть и подсыпал в муку мела толченного, но я… я не смогла.

— Ты не хотела отомстить отцу? — царевна только сейчас поняла, насколько ее мачеха была добра к ней. «Родные порой похуже врагов».

— Нет. Он глава всему. Без него мать не выживет. А вместе с ней и вся ее огромная семья, что за счет отца кормится. Он без устали ее за то попрекает, — Лилия вздохнула. — Он чуть что грозится ее выгнать, а сыновей, моих меньших братьев, себе оставить.

— Сиротинушки мы с тобой при живых родителях, — вздохнула Луна.

— И не говори, сестра.

Наутро Луна браслет Лозы не нашла ни на кровати, ни под нею. Будто его и не было вовсе. А черноголовый воспитанник в трапезной делал вид, что вовсе с Луной не знаком и нет-нет да крутил памятный браслет на запястье. Царевна аж задохнулась от гнева.

— Все из-за нее? Из-за этой малолетки?

Лоза закрыл глаза. Трудно разговаривать с женщиной, когда она не слышит даже себя.

Отгородиться от разъяренной Стрелы не получилось: она вцепилась в лямки кожаного фартука, который Лоза надевал, работая с заговорами и боевыми артефактами. От гнева губы воспитанницы стали еще тоньше.

— Я не извращенец, — произнес он, стараясь как можно мягче убрать руки Стрелы. Как же он раньше не замечал, что у нее такая жесткая и мозолистая кожа? Загар с лица не сошел даже сейчас, поздней осенью, а потому, стоило воспитаннице, все лето пропадающей на стрельбище, деланно удивиться, как он разглядел светлые полоски морщин в уголках ее глаз.

«А ведь она гораздо старше, чем говорит…»

— Не извращенец? Да я сама утром видела, как ты выходил из ее комнаты! — Лоза делал Стреле больно, крепко сжимая ее пальцы, но она не сдавалась, не отпускала лямки фартука. Влечение к этому мужчине ей, вошедшей в самую пору для любви, не побороть. — Не забывай, что купальня совсем рядом с ее спаленкой.

Лоза вздохнул. Ведь чувствовал, чувствовал, что кто-то за ним наблюдает!

— Если бы я не была раздета, еще там подняла бы тревогу. Поймали бы тебя на горяченьком! — сказала и прикусила язык.

Глаза Лозы сделались страшными. В черных зрачках завертелось что-то вроде омута, в котором она, если не оторвет взгляд, непременно утонет.

— Я же тебя люблю, — уже ласково запела-застонала Стрела, — и ни с кем не хочу делить. Ты только мой!

— Женщина, ты что-то путаешь. Разве я говорил тебе о любви? — голос Лозы был холоден, и Стреле казалось, что по позвоночнику стекают ледяные капли. Они срывались с взмокших вдруг на затылке волос и устремлялись вниз, к копчику. — Разве я делил с тобой ложе? Разве я приносил тебе брачные клятвы?