Прости меня луна
Шрифт:
— Хоть бы выдержала, хоть бы не раскололась, — шептала Луна, не слыша себя в страшном грохоте обрушения. Показалось или нет, но она готова была поклясться, что извне донесся смех призрака в монашеской рясе. Торжествующий, но быстро потонувший в реве камнепада. Гроб тряхануло и он, скособочившись, пополз куда-то вниз. Луна закричала и потеряла сознание.
Лозу вынесло к его дому на болоте. Он сам не ожидал, что вывалится из наспех открытой дороги бахриманов именно здесь. Память принесла его в то место, где он когда-то был счастлив. Дети всегда счастливы, если с ними рядом любящие родители. Саардис, понимая, что стоит промедлить хотя бы на мгновение, и он погибнет под рушащимся сводом пещеры, подспудно искал надежной защиты. Такую когда-то давал ему отец.
— Пока ты был жив, — произнес бахриман вслух и повернулся на бок. Он оказался лежащим на своей кровати. Тряпки отсырели и пахли мышами.
Стуча зубами от холода, Лоза наспех умылся дождевой водой, скопившейся в лохани, снял с себя грязную одежду, достал другую, хорошо сохранившуюся в добротно сколоченном сундуке. Огладил прибившийся от долгого лежания мех.
— Дорогу идущему бахриману!
Он похвалил себя, открыв портал не в самом монастыре, и даже не у его стен, а на нависающей над ним скале. Подобравшись к краю, Саардис лег на стылую землю и посмотрел вниз.
Вместо городища с двумя крепостными стенами, сторожевыми башнями, высокой колокольней и центральным зданием с входом в драконьи пещеры зияла огромная дыра. Где-то на ее дне полыхало пожарище.
«Горючие камни, — Лоза понял причину столь яркого пламени. В жаре камней из Тонг-Зитта плавились валуны, не говоря уже о телах всех тех, кого завалило или замуровало, — даже они из несущих благо превратились в зло».
Вокруг ни души. Даже птиц нет. Молчит и лес, по-своему переживая трагедию.
Вспомнился приказ Мякини закрыть врата и никому не покидать монастырь. Что это? Ошибка? Или ее умело подвели к такому решению?
«Даже если бы люди захотели убежать, не смогли бы».
Щеку опалило холодом. Лоза поднес к лицу пальцы и только тогда понял, что плачет.
Поднялся, мысленно представил каменный гроб.
Если не получится, то лучше лежать рядом с ними, чем жить с таким грузом одному.
— Дорогу идущему бахриману!
Глава 23
Добрю провели к королю сразу же, как только узнали, что она из монастыря Мятущихся душ.
Монахиня поправила платок, несколько раз сжала и разжала пальцы. Руки закоченели, пока она летела на чужом драконе, чей погонщик не озаботился ни горючими камнями, ни хоть какой-нибудь шкурой для пассажира.
«А содрал, подлец, за час полета втридорога»
О медвежьей, что осталась лежать в монастырской люльке, Добря даже не вспомнила — так стремилась побыстрее попасть во дворец.
Перед дверью в кабинет монахиня застыла. Еще раз мысленно отругала себя за глупость — поверила видению беды, которая могла приключиться вовсе не с их Большим Языком. Мало ли, что им с Рейвеном померещилось?
«Но ведь это кристалл Хейринга, а не какой-нибудь ярмарочной гадалки! А он всегда отличался большой точностью предсказаний!»
Ох, чего бы только сестра настоятельницы не отдала, лишь бы обмануться! Выдохнув, она попыталась успокоить себя. Даже приложила руку к сердцу, что вызвало у сопровождающего ее слуги интерес. Он выгнул бровь, словно вопрошал, все ли с суматошной монахиней в порядке. Добря махнула рукой. В том числе и на свои тревожные мысли.
«Даже если не померещилось, это, скорее всего, в Корпе старую храмовую башню снесли. Кто-то из воспитанников рассказывал, что король Руфф принялся на модный лад столицу белошвеек обустраивать».
— Сестра Добря? — в дверях стоял король Эдуард. На рукаве его рабочего камзола все еще повязана черная лента — в знак траура по почившему Артуру Пятому. Ветер тоже отлучался на похороны деда, а в монастыре решили, что он ездил в порт за горючими камнями.
«Такое великое благо жить студеной зимой в тепле. Надо бы не забыть поблагодарить Его Величество».
От оказанной чести идти под руку с одним из могущественных королей Союза, морщины на лбу монахини разгладились, щечки от улыбки стали словно яблочки. Даже мучающее ее видение рушащейся колокольни отступило. И спина перестала ныть. Шаг сделался бодрым, легким.
И ведь никто не скажет, что Добре без малого сотня лет. Семежизнь ловко отматывает годы назад. Жаль, что часто ее пить нельзя, сердце может не выдержать Оно-то памятью живет, прежними радостями и горестями. Вот и Эдуарду не мешало бы сделать пару глоточков. Седины вон сколько повысыпало. А он ведь вдвое младше.
«Усадил на мягкий диванчик, подушку под спину сунул. Заботливый. Повезло его супруге».
Тут же вспомнились слова Рейвена, что Свон и Эдуард сводные брат с сестрой. Нехорошо то, ой, нехорошо! Но для великого подвига проведение выбрало именно их сына — видать, этим и искупится вина эрийской пары. Не ей, Добре, близких родственников, зачавших во грехе дитя, судить.
Положенные по этикету минуты обмена приветственными словами миновали. Уже можно было бы и вывалить на голову монарха надуманную беду, а язык словно к небу прилип. А ну как за сумасшедшую сочтет? Прилетела! Дайте дракона, а то я у опального колдуна что-то нехорошее видела! И ведь даст. Ради сына и сумасшедшей старухе поверит.
— Предчувствие! — Добря качнулась вперед, чтобы видеть глаза короля. — Страшное предчувствие. Такое страшное, что болит все. Будто кто-то холодной рукой к горячему нутру прикасается. Мне бы поспешить домой, а монастырский дракон занемог. Или отравлен был…
Произнесла, и сама же себе рот рукой заткнула. Вцепилась зубами в палец. Вырвалось то, во что поверить боялась.
«А ведь и точно! Там, еще дома захворал! И ведь чужого не подпустил бы. Свой в монастыре орудует, Злу пособляет, свой!»
Король только голову повернул.
— Гри, ты слышал?
Шипастый лоб протаранил окно, настежь распахнув створки и впустив в комнату холодный воздух. В Эрии климат мягче, чем в Лунном царстве, а все равно стыло — снегом пахнет. И дрожь пробирает. Но, может, трясет от надуманных страхов, а не от стужи?
Белый дракон скосил глаза на гостью.
— Только сегодня оттуда прилетел, — прошепелявил Гри. — Генрих словом не обмолвился, что у вас неладно. Даже посмеялся над моей шуткой, когда я ляпнул, что он скорее в монастыре невесту отыщет, чем…
— Скрыл, стало быть, что на том самом месте, где вы друг другу послания оставляете, мертвые оборотни на дозор напали.
— У Стылого ключа? — Гри в волнении выдохнул, и занавески на окнах надулись, будто паруса.
— Тс-с-с! — произнес король и сделал такое лицо, словно Добря только что рассказала ему превеселую историю. Удивиться монахиня не успела — в кабинет влетела королева. Ее трудно было не узнать — коса, уложенная короной на голове, мягкие черты лица, глаза хоть и голубые, а такие теплые.