Чтение онлайн

«Си-Би-Джи-Би» был самым подходящем местом для трубачей, зовущих на бой. Этот клуб на улице обездоленных притягивал к себе людей странной породы — слушателей, которые радушно встречали пока безвестных артистов. Хилли Кристал требовал от музыкантов только одного — новизны.

За промежуток времени, который длился с мертвенных зимних холодов до весеннего обновления, мы боролись, преодолевали трудности, пока не нашли свой путь. От концерта к концерту песни обретали собственную жизнь. Часто в них отражалась энергия публики, атмосфера клуба, наша растущая уверенность в себе и события, происходившие в непосредственной близости от нас.

Мне многое запомнилось из этого периода. Запах мочи и пива. Переплетение гитарных партий Ричарда Ллойда и Тома Вердена, на котором устремлялось ввысь «Второе пришествие» («Kingdom Come»). Концертный вариант «Земли» («Land»), прозванный Ленни «Область пожаров». Джонни выжигал на земле огненный след, мчался ко мне из кислотной ночи, где властвовали дикие мальчики, от раздевалки спортзала до океана возможностей — все это я словно бы получала по телепатическому каналу из третьего или четвертого сознания Роберта и Уильяма, сидевших у нас под носом. Присутствие Лу Рида, чьи поиски в области поэзии и рок-н-ролла сослужили хорошую службу всем нам. Узкий зазор между сценой и публикой и лица всех, кто нам помогал. Сияющая Джейн Фридмен в момент, когда она представила нас Клайву Дэвису, президенту «Ариста рекордз». Она правильно угадала, что он и его фирма имеют нечто общее с нами. И финал каждого вечера: стоишь у выхода, под тентом с названием клуба, смотришь, как ребята грузят наш скромный аппарат в багажник машины Ленни — «шевроле-импала» 64 года.

Тогда Аллен проводил столько времени на гастролях с Blue Oyster Cult, что некоторые сомневались, как это я могу хранить верность человеку, который и дома-то почти не бывает. На деле я была искренне привязана к Аллену и полагала: раз между нами стопроцентное взаимопонимание, никакие его отлучки ничего не значат. Надолго оставаясь одна, я извлекала пользу из свободы и имела время для творческого развития. Но затем обнаружилось: мое доверие к нему — доверие, которое я считала взаимным — Аллен неоднократно предавал, подрывая собственное здоровье и ставя под угрозу нас обоих. На гастролях этот сердечный, неглупый и, казалось бы, скромный парень вел образ жизни, который никак не вписывался в наши мирные, как я мнила, отношения. Все кончилось разрывом, но я не перестала уважать Аллена: все равно была ему признательна за все хорошее, что он для меня сделал, когда я вышла из своей норки на неведомые просторы большого мира.

Авторитетная радиостанция WBAI транслировала в эфир последние отзвуки революции. 28 мая 1975 года моя группа сыграла в пользу WBAI благотворительный концерт в церкви на Аппер-Ист-Сайд. Мы идеально подходили для обстановки бесцензурности, которую позволяет прямой эфир, — бесцензурности не только идеологической, но и эстетической. Тут нам не приходилось подлаживаться под формат, и мы были вольны импровизировать, что редко позволялось даже на самых прогрессивных FM-радиостанциях. На радио мы выступали впервые и отчетливо сознавали, как велика аудитория.

Концерт завершился вариантом «Глории» («Gloria»), который сложился за предыдущие несколько месяцев: в нем были объединены мое стихотворение «Клятва» и классическая композиция великого Вэна Моррисона. А началось все с бас-гитары Ричарда Хелла — медно-красной «Данэлектро», мы ее купили у него за сорок долларов. Я вздумала ее освоить: сочла, что не так-то это сложно, раз гитара маленькая. Ленни показал мне, как взять «ми». Я взяла «ми» и проговорила: «Иисус умер за чьи-то грехи — но не за мои». Эту строчку я написала несколькими годами ранее. Она была моим кредо — я клялась сама отвечать за свои поступки. Против такого человека, как Христос, бунтовать стоило — он и сам был воплощенный бунт.

Ленни заиграл перебором, стал брать классические рок-аккорды: ми, ре, ля, и меня восхитил бесподобный союз аккордов с этим стихотворением. Три аккорда, слитые с мощью планеты.

— Это аккорды из какой-то реальной песни?

— Да так, всего лишь из самой славной, — ответил он и заиграл «Глорию», а Ричард подхватил.

За несколько недель, проведенных в «Си-Би-Джи-Би», нам всем стало ясно: мы своим собственным путем перерождаемся в рок-группу. Первого мая Клайв Дэвис предложил мне подписать контракт на запись с «Ариста рекордз». Седьмого я поставила подпись. Вообще-то мы не проговаривали смысл происходящего вслух, но на концерте, который транслировался WBAI, почуяли нутром: наступает решающий момент. К финалу «Глории», ставшему чистой импровизацией, мы раскрылись окончательно, как раскрывается бутон цветка.

Мы с Ленни сочетали ритм и слово, Ричард давал нам музыкальную опору, Иван расшевелил наш саунд. Пора было сделать следующий шаг — найти еще одного человека нашей породы, который, влившись в наш круг, не нарушит равновесия, но даст толчок к развитию. Свой концерт, сыгранный очень эмоционально, мы закончили коллективной мольбой: — Нам нужен ударник, и мы знаем: он где-то есть.

Ударник был ближе, чем мы могли предположить. Джей Ди Догерти выставлял нам звук в «Си-Би-Джи-Би», для чего приносил из дому компоненты своей личной стереосистемы. Когда-то он приехал в Нью-Йорк из Санта-Барбары с группой Лэнса Лауда Mumps. Трудолюбивый, слегка застенчивый, он преклонялся перед Кейтом Муном. Не прошло и двух недель с нашего эфира на WBAI, как он влился в наши ряды.

Теперь я приходила на базу, оглядывала аппаратуру, которой на глазах прибавилось — усилители «Фендер», Ричардов синтезатор RMI, а теперь и серебристая ударная установка «Людвиг» Джея Ди, — и невольно гордилась собой: я — лидер рок-группы!

С ударником мы впервые выступили в баре «Другой конец», прямо за углом от моей квартиры на Макдугал. Всего-то — обуться, накинуть куртку и пешком на работу. Главной задачей было поймать одну волну с Джеем Ди, а для остальных пробил час проверить, оправдаем ли мы возложенные на нас надежды. В первый вечер нашего четырехдневного ангажемента настроение было праздничное: пришел Клайв Дэвис. Когда мы проскользнули сквозь толпу и поднялись на сцену, атмосфера стала напряженной, воздух наэлектризовался, как перед грозой.

Тот вечер стал, как говорится, бриллиантом в нашей короне. Мы играли точно единый организм, пульс и тембр группы вознесли нас на другую плоскость бытия. Но даже внутри этого вихря я — отчетливо, как заяц чувствует охотничью борзую, — ощутила чужое присутствие. Пришел Он. Я догадалась, откуда в воздухе электричество: в клуб вошел Боб Дилан. Я среагировала странно: вместо того чтобы смиренно склониться перед ним, почувствовала могущество, — возможно, заразилась его собственным; но заодно я ощутила, что и сама кое-чего стою, и моя группа тоже. Казалось, это была ночь моей инициации, когда я должна была окончательно стать самой собой в присутствии того, по чьему образу и подобию себя лепила.

2 сентября 1975 года я потянула на себя дверь «Электрик леди». Спускаясь по лестнице, невольно припомнила, как Джими Хендрикс на минутку задержался поговорить с робкой девчонкой. Я вошла в студию «А». Наш продюсер Джон Кейл всем рулил, Ленни, Ричард, Иван и Джей Ди расставляли аппаратуру.

Последующие пять недель мы записывали и сводили мой первый альбом «Horses» («Лошади»). Джими Хендрикс так и не вернулся, чтобы создать свой новый язык музыки, но от него осталась студия, наполненная всеми его надеждами на будущее голосов нашей культуры. Все это я ощутила, едва войдя в кабинку для вокалиста. Ощутила благодарность за то, что рок-н-ролл был мне опорой в трудные подростковые годы. Радость, которую давал мне танец. Нравственную силу, которую я накапливала по крупицам, когда брала на себя ответственность за свои поступки.

Все это зашифровано в «Horses», все это и салют тем, кто шел перед нами и проложил нам путь. В «Стране птиц» («Birdland») мы отправлялись в дорогу вместе с юным Петером Райхом: он ждал, что его отец Вильгельм Райх спустится с неба и выручит его. [139] В «Разорви» («Break It Up») Том Верлен и я рассказывали сон: как Джим Моррисон, скованный наподобие Прометея, внезапно вырывался на свободу. В «Земле» образы «диких мальчиков» сливались со стадиями агонии Хендрикса. «Элегия» («El'egie») была обо всех них, о прошлом, настоящем и будущем, о тех, кого мы потеряли, и о тех, кого еще предстоит потерять.