Чтение онлайн

«Поздравляем, желаем счастья», — эти слова слышались со всех сторон. «Счастья желаем — большого, полного, личного, семейного, всякого…»

Нет на земле человека, которому не хотелось бы стать счастливым. Но что оно есть — счастье? Это, быть может, состояние, когда очень хорошо тебе самому и всем вокруг с тобой хорошо?.. Оно в единстве и в малых частицах, одно на всех и свое для каждого, оно многолико, оно, как чистая вода, не имеет цвета и запаха, и безвкусно, текуче, и необходимо, как вода… Счастье! Сам звук этого слова знаком и желанен всем. Но один, услышав это, печально покачивает головой — мол, где оно, давно ушедшее это счастье? Другой слегка приподнимает брови — мол, в чем оно, кто знает?.. Третий улыбается таинственной улыбкой — мол, я-то знаю, что такое счастье, оно пополам с бедой, с горечью. Наступит расплата когда-нибудь. Или если не расплата, то будни. нудные, серые, черные, фиолетовые, синие, какого угодно цвета, только далеко не розовые. Эту редкую краску природа приберегает для особых случаев.

Петр и Анюта жили в радужном свете, может быть, даже слишком радужном, и порой чувствовали это. Увидят вдруг согбенную, едва передвигающую ноги старуху, или слепого с палочкой, или просто усталые лица возвращающихся с работы людей — и сразу им становится неловко, стыдно.

Все чаще стала приходить к Петру тревога: «Не слишком ли праздник захватил меня». Он уже не разгружал вагоны, как бывало, а деньги именно теперь были особенно нужны. В интернате тоже не оставался сколько надо, как бывало, — убегал теперь со звонком или пораньше, выкраивал время.

Анюта ждала его, так ждала, будто боялась потерять: «Мало ли что случится… всюду трамваи, автобусы…» И еще она не знала, чем заполнить свое время, — без Петра все для нее было бессмысленным, и каждую минуту она чувствовала себя одинокой, потерянной. И первый поцелуй у порога, когда Петр возвращался с работы, был с каким-то жадным счастьем, до слез.

А потом они говорили, говорили обо всем подряд, о главном и не главном одинаково взахлеб, будто спешили восполнить время разлуки, — лишь бы подтвердить, что они любят друг друга. Без этого Анюта теряла силы. И такая зависимость ее от любви радовала и тревожила Петра.

Они еще ни разу не поссорились, избегали даже маленьких размолвок. «А ведь это будет… должно быть, — порой думал он. — Как же тогда?»

Любое мнение Анюты он принимал безоговорочно, соглашался, поддакивал даже, когда не вполне был согласен. А как не согласиться, он еще не знал, «Но ведь это ждет впереди…»

Почти все Анюта воспринимала с детским удивлением: еду — «как вкусно, правда же», дома — «какие красивые, посмотри», людей — «какие они хорошие, Петечка». Петр понимал, что это не совсем так, все гораздо сложнее, но прервать восторг ни в себе, ни в жене не решался. «Потом, когда-нибудь…»

Петр привык к спорам с друзьями, к напряженному разговору, в котором решительно отстаиваются свои позиции, он уважал, даже радовался противоположности мнений и взглядов — это было естественным для него, только тогда он испытывал удовольствие от разговоров, от общения. А теперь довольно часто раздражало его во всем согласие.

И еще — он сам любил поговорить, порассуждать, а теперь больше молчал, слушал Анюту, которой хотелось говорить обо всем. Он начнет какую-нибудь мысль, Анюта подхватывает, будто все знает заранее. «Да, все верно, — думал он, — только что-то слишком просто и красиво… Мое мнение, да и не мое… Но все придет, придет, — успокаивал он себя, — мы и говорить научимся друг с другом. Надо выждать… А может быть, съездить в Новгород, как советовал Даниил Андреевич?» И они поехали.

Опоздав на рейсовый автобус, сели в новгородское такси вместе с какими-то развеселыми попутчиками. Они болтали о вине, о ценах, о продуктах, о вежливых и грубых ленинградцах, а Петр и Анюта смотрели на дорогу, несущуюся навстречу. Холодно, снежно было за стеклами машины, зябкие еловые леса стояли вдоль обочин, леса да болота, через которые не смогли пройти даже полчища татар.

В новгородских гостиницах мест не было. Ночь решили провести в фойе гостиницы «Садко», в новом современном здании из железобетона и стекла. Сидели на диванчике, обнявшись.

После долгого пути и мучительных разговоров с администраторами Анюта обессилела, разомлела в тепле, начала капризничать, сердиться.

— Есть же, есть у них хоть что-нибудь, попробуй, поговори еще.

— Да уж говорил я, сколько можно. Нахамят и выгонят совсем.

— Ну попробуй, ну что ты за человек… Надо было заранее дать телеграмму. Поговори, объясни, я умираю от усталости… Чаю бы глоток.

Петр нехотя поплелся к администратору, издали увидел холодные глаза пожилой грузной женщины с ярко накрашенными губами.

— Хоть что-нибудь поищите, кресло, топчан для жены.

— Тоже мне, придумали, может, еще мою кровать потребуете?

— Мы к вам в гости, а вы так…

— Как «так»? У нас много гостей, не вы одни… Я же не виновата, что приехали, когда у нас совещание.

Бессмысленным был разговор, и Петр собрался было уйти, ему вообще захотелось взять такси и вернуться в Ленинград. Во всех путешествиях, когда он был с Ильей на своем транспорте, его не заботило, где, в каком месте ночевать — в палатке, в деревне, да и по городу можно было поездить, поискать гостеприимный дом. Те дороги были летними, мужской компанией, а тут первый такой семейный выезд и — осечка. Было стыдно перед Анютой. Бледная, встрепанная, она сама подошла к стойке и тихо спросила:

— У вас есть что-нибудь сердечное?

— Что с тобой? — испугался Петр.

Анюта взяла его за руку, крепко стиснула пальцы, мол, подожди, ничего особенного.

— Еще немного, и придется вызывать «скорую», у меня всегда так… от переутомления… Ой! — Анюта упала Петру на грудь и повисла.

— Ну что же вы! — крикнул Петр, не понимая, это серьезно или розыгрыш.

Администраторшу проняло. Она суетливо стала рыться в ящиках стола, испуганно и досадливо поглядывая на Петра и Анюту.

— Нет ничего! Куда все подевалось?

Женщина с громким стуком захлопнула ящик, сняла телефонную трубку:

— Вера, как у тебя там? Номер убран? Нет? Не совсем? Ладно, прими гостей. Только по первому требованию освободите, — строго сказала администраторша. Но теперь для Петра и Анюты добрее ее не было человека в целом свете.

На лестнице, где можно было и не притворяться больной, Анюта побежала по ступенькам.

— С тобой не пропадешь, — сказал Петр, едва за ней поспевая.

— А я думала, с тобой не пропадешь.

— Ты еще и актриса, напугала меня…

— Мне и в самом деле было плохо…

Но теперь на лице Анюты были озорство и радость. Номер оказался маленьким, будто игрушечным, с низким потолком и рассохшейся дверью, ее едва удалось запереть. Но до чего же уютно было в своем домике с мягким светом настольной лампы, пестрыми махровыми полотенцами и белой, аккуратно выложенной кафельными плитками ванной, с бутербродами и бутылкой вина на шатком газетном столике.