Чтение онлайн

Тем временем федеральная власть стремилась выставить перед собой как щит власть московскую. Силы московского коммунального хозяйства были привлечены для полицейских по сути и политических по смыслу операций. Уборочная техника перекрывала улицы, чтобы ограничить движение шествий. Коммунальным службам Москвы было дано указание начать ремонт на площадях и бульварах или хотя бы выставить строительные заграждения, дабы лишить протестантов возможности использовать эти пространства для собраний.

На московские городские власти была возложена миссия переговоров с организаторами митингов, им были делегированы полномочия разрешать или не разрешать мероприятия, определять их пространственные и временные границы. Эти переговоры заслуживают нашего особого внимания. Согласно Конституции, инициаторам массовых мероприятий достаточно уведомить городские власти о месте и времени их проведения. Эта неудобная для властей норма никогда не соблюдалась. Де-факто существовал и существует разрешительный (точнее, запретительный) режим. Казалось бы, именно городские власти присвоили, себе право разрешать или не разрешать общественные мероприятия. Но всем известно и понятно, что решение позволить или запретить («согласовать» или «не согласовать») то или иное мероприятие принимают не городские хозяйственные органы, а федеральные политические власти. Несмотря на это, формальные причины отказа всегда имеют технический вид. Чаще всего отказ объясняют возможными помехами движению транспорта.

Переговоры организаторов митингов протеста с представителями мэрии бывают очень напряженными и длительными. Ясно опять-таки, что безвестные чиновники, ведущие эти переговоры со стороны мэрии, не полномочны самостоятельно разрешить или не разрешить массовый митинг протеста. Они выполняют чужую волю, но обязаны скрыть этот факт и изъясняться на ложном языке технических аргументов. А ведь это, по сути дела, единственная форма переговоров властей с протестантами. Федеральная власть не может себе позволить опуститься до переговоров – она полагает, что это будет началом ее конца. Для контактов с гражданскими активистами отряжаются чиновники мэрии, которые не уполномочены обсуждать содержательный смысл протеста и требования протестующих.

Идет торг. Понятно, что это торг политический. Но мы хотели бы отметить, что в ходе этих переговоров, кроме того, на кон выставлен сам город. Различные политические силы делают заявления: «Это наш город», или «Москва – русский город», или «Мы придем сюда», об этом же говорят различные «оккупай»-акции. Москвичи вдруг обнаружили, что город принадлежит не им, и предъявили на него свои права.

Еще один субъект, который делегирован для контактов с демонстрантами, – полиция. Сколько в Интернете фотографий этих рядов касок, безликих шеренг, грузовиков, автозаков! Митингующие обращаются куда-то своими текстами, словами. А против них выставляются бессловесные конструкции, сделанные из людей, решеток и машин. Эта конструкция принципиально не пользуется словами: полицейские и омоновцы имеют твердое указание игнорировать все, что им говорят или кричат демонстранты, да и одеты они так, что ни говорить, ни слушать практически не могут. В лучшем случае они через мегафоны произносят готовые формулы: «Граждане, проходите», «Граждане, разойдитесь». Показать демонстрантам, что они понимают причину, по которой граждане собрались и не хотят расходиться, полицейские не имеют права. Власть сознательно выставила для разговора с народом, с обществом бессловесного посредника, потому что все, что власть имеет сказать обществу, сводится к знакам силы, насилия, уничтожения.

Главная же фигура, которой адресован основной месседж митингов, либо отмалчивается, либо пытается отделаться саркастическими замечаниями и шутками. Между тем, согласно распространенному мнению, именно эта фигура стоит за ужесточением правил проведения массовых мероприятий и наказаний для тех, кто эти правила нарушит. Опять-таки, мы видим реакцию лишь на сам факт протеста, но не на его причину и его содержание.

Своего рода содержательной реакцией можно считать обращение Путина к рабочим Уралвагонзавода и последовавшее затем якобы от лица этих рабочих предложение приехать в Москву и «разобраться» с демонстрантами. Власть попыталась запугать московских манифестантов насилием, но это лишь одна сторона дела. Важнее, что, создавая такую комбинацию, Путин попытался противопоставить интеллигенции (или, по-новому, среднему классу) «народ», «пролетариат». Более того – противопоставить Москве Россию, которую олицетворяет Урал, «опорный край державы». (К подобной мере пытался в свое время прибегнуть Чаушеску, вызвавший в Бухарест рабочих для расправы с демонстрантами. Результат известен.)

Напомним, что для получения нужных результатов на выборах в Москву из разных концов страны свозили автобусами псевдоизбирателей. Напомним, что автобусами свозили также и псевдодемонстрантов, которые должны были обеспечить пропутинским митингам численность большую, чем у антипутинских. Федеральная власть видит себя заодно с Россией против Москвы. Потенциал антимосковских настроений федеральная власть попыталась обратить против московских протестантов.

Получившая широкое распространение в России реакция на московские митинги – «москвичи с жиру бесятся», «москвичам делать нечего, вот и ходят на митинги» – оказалась чрезвычайно на руку центральной власти. Эта реакция выводит власть из-под удара. Требования и претензии московских демонстрантов, по сути отстаивающих, как уже говорилось, интересы всего российского общества, тем самым блокируются, выдаются в сознании остальных россиян за эгоистические мотивы московской зажравшейся публики.

Федеральная власть прячется, таким образом, от москвичей за выдуманную «Россию», а от россиян – за выдуманную «Москву».

Теперь надо сказать о тех митингах, которые собирала власть – пока не нашла универсального ответа в форме ужесточения политического режима в целом. На них выводили до полутора сотен тысяч; наверное, могли вывести и триста или шестьсот тысяч – технология это позволяла. Не очень понятен адресат, к которому обращались организаторы. Если этот адресат – протестанты и их хотят убедить, что сила на стороне власти, то это бессмысленно: протестанты исходят из иного, не силового представления о процессе. Если организаторы видят адресатом самих себя, хотят убедить себя, что они сильнее, то это, наоборот, значит, что де-факто они слабее.

Если говорить о реакции российского общества в целом, то после этого «состязания митингов и путингов» публика заняла позицию, несколько отстраненную по отношению и к тем, и к этим. 20 % россиян давали ответ, что и на те, и на другие митинги «приходят за деньги». Что же касается мотивов, то чаще всего опрошенные приписывают участникам демонстраций на Болотной и на Сахарова следующий мотив: «Они недовольны происходящим в стране». А те, кто был на Поклонной, по мнению респондентов, «боятся перемен». При этом заметим, что россияне в массе своей узнают о событиях по трем большим федеральным телеканалам. Но эти каналы, как известно, совершенно не интерпретировали мотивы митингующих подобным образом, они давали совершенно другие интерпретации. Значит, мотивы протестантов были считаны просто с самой картинки на экранах. Значит, демонстранты сумели сказать стране то, что хотели.

События описываемого периода имели очень существенное пространственное измерение. Они не просто происходили в Москве – они разворачивались в топографических обстоятельствах, которые заданы планировкой Москвы, но также ее социальной историей, социальной экологией.

Обратим внимание, что движение протестантов не было никак связано с местожительством участников. Кто в каком районе Москвы живет, не было важно. Не было важно и то, кто где работает или учится и какие вообще есть в городе производства, учреждения и вузы, где они расположены. Иными словами, селитебная и производственно-экономическая структура города не были актуализированы в ходе митингов. То есть они не были ни известным из истории других стран восстанием бедных кварталов против богатых, ни возмущением окраин против центра, рабочих районов – против буржуазных. Не были эти митинги, наконец, и студенческим бунтом против истеблишмента. Но если брать отечественную историю, то было, наверное, известное сходство с печальной памяти демонстрациями 9 января 1905 года в Петербурге, с событиями в Новочеркасске – и были, конечно, опасения, что власть вновь не найдет иного ответа, кроме кровавого. Обилие людей в форме, кружение вертолетов над головой провоцировали именно такие ассоциации. Но если говорить о событиях в Москве, то ни баррикады 1905-го на Пресне, ни баррикады вокруг Белого дома в 1991-м или вокруг Моссовета в 1993-м не были прототипом для описываемых событий с точки зрения пространственной структуры. В какой-то мере пространственным прецедентом для них были массовые демонстрации в поддержку Ельцина – недаром именно их вспоминали ветераны демократического движения, подсчитывая, насколько нынешние митинги малочисленнее. Цель тех демонстраций была та же – показать волю народа Кремлю.

На триумфальной демонстрации в 1993 году несли гигантскую ленту-триколор. Она придавала структуру шествию. Это оказалось таким сильным воспоминанием, что и теперь основные отряды нынешнего массового движения точно так же вышли с лентами – одни с белой, другие с желто-черной.

Говоря о прецедентах, нельзя, конечно, не вспомнить и регулярные массовые «демонстрации трудящихся» в Москве 7 ноября и 1 мая. Сегодня, благодаря нараставшей от митинга к митингу активности левых с их пристрастием к красным флагам, благодаря попыткам организовать движение колоннами и стремлением самих колонн обозначать себя транспарантами («МГУ», «МВТУ», «Долгопрудный» и т. п.), митинги протеста внешне все больше напоминали советские массовые демонстрации. Конечно, еще ближе к советским прототипам были манифестации на Поклонной. Это естественно, поскольку и способы организации (по разнарядке от предприятий, с централизованной раздачей флагов и транспарантов), и, главное, цели – продемонстрировать лояльность высшей власти – были такими же, как в советские времена.

Акции протеста и ответные акции властей работали только с двумя функциями города: с городом как публичным пространством и как местом пребывания федеральных властей. В качестве публичных мест использовались прежде всего те, которые для этого прямо предназначены, то есть бульвары. Но по старой (еще советской) традиции в публичные пешеходные зоны были на время превращены улицы и площади, по которым проходили шествия и ралли. Казалось, что на время митингов Москва превращалась в сцену, на которой действуют только две силы – общество и власть. Общество было представлено манифестантами, власть – полицией (зримо), но и незримое присутствие духа Кремля тоже отчетливо ощущалось.