Чтение онлайн

Очень существенно, что московская уличная сеть исторически складывалась как радиально-кольцевая. Радиусы – это направления, по которым страна управлялась из центра, это траектории для движения от центра и к нему. Кольца – это стены, укрепления, которые можно использовать как препятствия для радиального движения. Сейчас почти все они срыты и превращены в дороги, но в свое время Москва защищалась ими от внешнего врага, а совсем недавно – и от населения собственной страны. Когда было построено последнее внешнее кольцо – оно уже сразу строилось как окружная автодорога, – оно стало границей города, и режим прописки запрещал иногородним постоянно жить в ее пределах. За пределами кольца-границы селиться до поры было можно.

К сегодняшнему дню уцелело только одно кольцевое укрепление – кремлевская стена (фрагменты китайгородской стены не в счет). Слово «кремль» и значит «крепость». Эта крепость в самом центре столицы – а значит, и державы в целом – продолжает стоять. Белый дом, хоть и пережил обстрел и штурм, остается всего лишь домом. А Кремль – это не здание, синонимы этого слова – укрепление, тын, забор. И политическая борьба в России – это борьба за Кремль. Сегодня эта метафора наполнилась конкретным политическим смыслом: политические акции, которые мы наблюдаем на улицах и площадях города, в общем, имеют в виду продвижение протестующих в направлении к центру власти по радиальным улицам города. Лозунг «Возьмем Кремль!» или «Возьмем Кремль в кольцо!» звучал на митингах. Надо понимать, что для какой-то части протестующих лозунг имел прямой смысл: захват власти и изгнание из Кремля его обитателей. Ясно, что именно такого развития событий опасаются последние.

Но представляется, что большинство участников акций и сочувствующих им подобную цель перед собой не ставят или не ощущают ее как важную и главную. Для них важнее «открыть» Кремль, лишить его ореола сакральности, которым он окружен как место пребывания сакральной власти. Недаром в эти дни часто вспоминали, что до революции «через Кремль извозчики ездили».

Мы хотим подчеркнуть, что московские массовые выступления, начавшись как политические, по ходу развития, от акции к акции, все более приобретали также и социальное звучание. Москвичи, осознавшие себя как члены одного общества, как граждане одного города, все чаще начали предъявлять права на этот город. Тот факт, что Кремль не вполне принадлежит Москве, а принадлежит федеральной власти, что это территория не для горожан, а для властителей, что горожан туда пускают лишь как гостей и посетителей, вдруг стал важным.

Помимо Кремля есть в Москве и другое сакральное место – Красная площадь. Ее в свое время выбрали местом протеста те немногие, кто вышел в 1968 году протестовать против вторжения в Чехословакию. Именно там впоследствии не раз пытались провести различные акции и другие одиночки. Боязнь повторения этих акций вынудила власть более десяти лет круглосуточно держать на Красной площади дежурный наряд милиции в машине с включенным мотором.

По Красной площади проходили массовые демонстрации 1 мая и 7 ноября – и площадь была целью и кульминацией этих демонстраций. После прохода по площади демонстрантам из организованных колонн разрешалось расходиться. До поры никаких массовых мероприятий, помимо парадов и демонстраций, на Красной площади не допускалось: поддерживалась сакральность места и его торжественный амбианс. В последние годы, напротив, площадь стали активно использовать для массовых развлечений, проводятся на ней и демонстрации по образцу советских. Однако для демонстраций протеста, о которых идет речь, для демонстраций, которые власть сочла действительно опасными для себя, Красную площадь никто организаторам не предлагал. Да и они, насколько известно, на нее не посягали. Здесь можно видеть нечто вроде консенсуса: все понимали, что для власти допустить такое – это слишком.

Когда власти торгуются с организаторами протестных акций, то видно, что они, во-первых, хотят как можно дальше отбросить манифестантов от Кремля – и расстояние от центра, на котором удается договориться сторонам, становится показателем соотношения сил. Во-вторых, видно стремление власти по возможности отодвинуть демонстрантов туда, где не работает символическая пространственная структура радиусов и колец – в Лужники, на набережные, на Поклонную…

Не раз за этот период принималось и компромиссное решение: перевести движение из радиального в кольцевое, пустить шествие Бульварным кольцом, не давая ему при этом приближаться к центру, а потом на проспекте Сахарова и вовсе его развернуть, направив радиально, но уже прочь от центра. Эти траектории вроде бы заметны только с вертолета, но на самом деле всеми участниками вполне ощущаются. Городское пространство любого города анизотропно, различные его элементы по-разному ценностно заряжены. В Москве истинные горожане, москвичи всегда чувствуют, пусть безотчетно, идут они к центру, или от центра, или по кольцу. Это особенно существенно в исторической части города.

Интересно наблюдать, как заработали Садовое и Бульварное кольца. Как уже говорилось, эти трассы проложены на месте бывших городских стен, то есть мест осады и защиты. Бульварное кольцо было отмечено еще самым первым «Митингом гласности», который Александр Есенин-Вольпин и другие правозащитники провели в 1965 году на Пушкинской площади. С тех пор Пушкинская и стала записным местом протеста. Стоит добавить, что эта площадь не просто часть Бульварного кольца – она находится на главном московском радиусе, устремленном прямо к Кремлю. Улица Горького была главным советским церемониальным проспектом: по ней проходили парады и демонстрации, по ней проезжали важные кортежи с правительственного аэродрома Тушино, а затем – из первого международного аэропорта Шереметьево.

Более дальним подступом к центру, местом регулярных стычек атакующих власть и обороняющих ее стала Триумфальная площадь, на которой проходили одна за другой акции «Стратегии-31». Она также расположена и на кольце, и на главном радиусе Москвы.

Далее московские кольца приобрели в ходе протестных акций сложные и очень интересные функции. На Садовом кольце дважды проводились мероприятия, которые должны были по замыслу организаторов показать власти, что ее взяли в кольцо. В первый раз это было кольцо автомобилей, во второй – кольцо людей. Но помимо прямого политического смысла эти акции обрели мощное социальное значение – они стали пластическим выражением солидарности городского сообщества. Мало того, что это была солидарность водителей-единомышленников, образовавших колонну из тысяч машин с различными знаками белого цвета, мало того, что это была солидарность тысяч москвичей, взявшихся за руки и образовавших живое кольцо на 12-километровом Садовом кольце – в обоих случаях это была еще совершенно не характерная для Москвы солидарность пешеходов и автомобилистов. Когда по Садовому ехали автомобили, декорированные чем-нибудь белым, с тротуаров их белыми платками, белыми цветами, плакатами приветствовали пешеходы. Кто-то из этих людей специально пришел, зная об акции, кто-то оказался в этот час на Кольце по своим делам, но и те и другие посылали знаки поддержки. А из проезжающих мимо машин им махали, кричали, гудели в ответ.

Трудно подсчитать, сколько тысяч фотографий и видеозаписей сделали стоящие и едущие. Меж тем это очень важная часть процессов, которые идут сегодня в городском сообществе и российском обществе в целом. Становится массовым рефлексом – увидев интересное, снять и выложить это в Интернет. А эти визуальные свидетельства, в свою очередь, порождают новую реальность, и можно сказать, что именно эта реальность становится исходной для суждений о жизни. Ведь она состоит исключительно из интересного, то есть важного для всех. И поэтому ей пристало называться социальной реальностью.

Московские митинги, безусловно, стали такой реальностью. Они запечатлены на фото и видео тысячами профессионалов, будь то профессионалы госбезопасности или профессиональные журналисты. Эта история документирована как никакая иная, и однажды это сыграет свою роль. Но съемка, которую непрерывно вели на митингах сами их участники, важна и в другом смысле: вне зависимости от того, кто кого снимал, сам этот процесс фиксации, дублирующий зрение и память, указал на важнейшую социальную функцию акций протеста. Мы о ней уже говорили: это функция взаимопредъявления различных групп городского общества. Участники предъявляли сочиненные и нарисованные ими плакаты, лозунги, маски и пр. Адресатами этих высказываний теоретически могли быть властные персоны, но на самом деле это сограждане обращались друг к другу. Цепочки людей и вереницы машин явились на Садовом кольце для того, чтобы показать себя друг другу и поддержать друг друга. И фото/видео, которые там снимались «на память» и становились не просто документом, а овеществленной симпатией, изъявлением приязни, жестом привета – таким же, как взмах белого платка.

Кольцевая структура Москвы сработала еще раз, когда активисты протеста придумали акцию новой формы – прогулку по бульварам. Замысел «прогулок с писателями», сам по себе многосложный, в очередной раз доказал, что в России литератор больше чем литератор и что интеллигенция и интеллигентность суть главные силы сопротивления бюрократии. Этот замысел реализовался на публичных пространствах Москвы, имеющих кольцевую форму. Это важно, среди прочего, потому, что подчеркивает внутреннюю ценность движения как такового, прогулки, фланирования: ведь у «кольцевой» прогулки нет внешней цели – дойти от… и до… В данном случае задуманная организаторами игра соединяла легкомысленность прогулки и мужественное намерение отстаивать свое право на свободу и на свой город. И бульвары помогали наиболее остро предъявить этот контраст, сделать его политическим жестом.

Именно бульвары как пространства по преимуществу публичные стали площадкой для еще одной серьезнейшей игры – «Оккупай Абай». Большие митинги декабря 2011 года продемонстрировали способность москвичей к самоорганизации. Между 10 и 24 декабря, за четырнадцать дней, с нуля была создана система финансирования этих мероприятий. Была сочинена и обеспечена вся логистика и техподдержка. Родились органы самоуправления, счастливым образом не имевшие родовых признаков прежних организационных форм. Они заседали без председателя, они договаривались, несмотря на все различия участников и все попытки их поссорить. Стоит сравнить «декабристов» 2011 года с декабристами 1825-го: там были тайные общества, готовившие насильственное изменение строя, а здесь – общество открытое, действующее принципиально ненасильственными методами. С этого просто надо начинать новый том истории российского общественного движения! Даже диссиденты были все-таки людьми конспирирующимися, пусть и вынужденно. Организаторы же сегодняшних митингов показали: всё, мы уже на следующей ступени, мы в прямом открытом эфире с веб-трансляцией.