Чтение онлайн

Луны-палочки появились за день до того, как Кара убила птицу.

Нет, не совсем так. Луны-палочки – родители звали их платформами – были всегда, сколько Кара себя помнила. По ночам они светились отраженным солнечным светом, как апельсиновые косточки, а днем виделись светлыми черточками в голубом небе. В книгах, которые она читала, луна всегда была бледным диском или обгрызенным печеньем, но то земная луна. На Лаконии луны другие.

Так что нельзя сказать, что они появились накануне, перед убийством птицы. Просто тогда они впервые загорелись красным, голубым и золотым. Родители оторвались от ужина и вышли во двор, вглядываясь в небо, и они с братишкой Ксаном тоже. Отец разинул рот, засмотревшись. Мама хмурилась.

На следующий день, лежа в синем клевере у пруда, разомлевшая на солнце Кара любовалась плывущими в небе блестящими лунами-палочками. Они теперь днем сияли так же ярко, как звезды ночью. И переливались красками, как в видео про обитателей моря. Как будто они стали немножко живыми. Они проплывали с востока на запад, кружево высоких облаков проходило под ними, а Кара со дна гравитационного колодца любовалась небесным простором, словно его нарочно вывесили ей напоказ.

Она больше всего любила побыть одна у пруда. По берегу изгибом тянулся лес. Толстые деревья в три или четыре ствола сплетались узлами, а потом выбрасывали черно-зеленые плети длинней ее тела и такие густые, что в нескольких шагах от опушки словно в пещеру попадаешь. Кара умела, когда хотелось, прятаться от яркого солнца Лаконии. Синий клевер у воды был мягче домашней постели и, примятый ее тяжестью, пах растертым на ладошке дождем. Ручейки, наполнявшие пруд и вытекавшие с другой стороны, бормотали и клекотали в мягком нестройном созвучии с козловолосыми лягушками. И еще разные звери приходили сюда попить, поохотиться или отложить яйца. Кара могла валяться здесь часами: прихватывала перекус и ладонник, чтобы почитать, порисовать, поиграть в игры подальше от родителей и Ксана. И подальше от города, солдат и Мари Танненбаум, с которой они, когда не ссорились, были лучшими подругами. В городе – самом большом на Лаконии – жило пять тысяч человек, а пруд давал Каре место от него спрятаться.

Она прожила половину десятого года, но видела только третье лето. Мама объясняла, что Лакония обходит свою звезду медленнее Земли, и толковала про наклон оси, пока Кара не притворялась, что поняла, чтобы поговорить о другом. Ее это не задевало. Лето есть лето, а день рождения есть день рождения. Общего между ними не больше, чем между сэндвичем из орехового хлеба и ее туфлями. Незачем всюду искать связь.

Она почти уснула, когда услышала тихий топоток и треск подлеска. Сперва решила, что померещилось, но, когда попробовала превратить звуки в музыку, которую порой слышала во сне, ничего не вышло. Она открыла глаза – а ведь даже не заметила, когда они закрылись. В кружащемся облачке голубых светлячков из-за деревьев показалась собака.

Длинное приземистое тело держалось на четырех лапах, прикрепленных как-то не так – будто на рисунке художника, только понаслышке знавшего, что такое лапы. Челюсти были маловаты для такой морды, и выпуклые карие глаза поставлены так, что взгляд казался виноватым. Кара таких прежде не видела, но это было обычное дело.

– Привет, – заговорила она, потянувшись. – Ты кто?

Собака остановилась.

– Не бойся, – успокоила Кара, – я друг. Видишь? – Она помахала рукой.

При таких скошенных глазах трудно было судить, но она решила, что зверь смотрит на нее. Кара медленно, старясь не спугнуть, села. Никто из обитателей Лаконии не ел людей, но иногда они пугались, а мама не раз говорила, что испуганный может быть опасен.

Собака подняла глаза на луну-палочку и снова опустила на девочку. У той вдруг закружилась голова, вернее, не закружилась, но что-то вроде того, так что она совсем растерялась. Собака шагнула к ней, и из темноты под деревьями показались еще две. И еще две.

С пруда зашипел солнечник – растопырил кожистые крылья, чтобы казаться крупнее, и оскалил зеленоватые зубки. Свирепая мордочка стала совсем старушечьей, а дюжина только что вылупившихся птенцов шмыгнули за спину мамаше. Первая собака повернулась к солнечнику-маме и отрывисто прокудахтала: ки-ка-ко. Остальные четыре подхватили. Птица-мама, поворачиваясь к каждой по очереди, шипела, брызгая слюной из уголков рта. Крик «ки-ка-ко» отдавался эхом, слишком далеким для тесной прогалины у пруда. У Кары чуточку заболела голова. Девочка опустилась на колени, отчасти из страха, как бы собаки не съели солнечников, потому что она не любила смотреть, как кого-то убивают, а больше ради того, чтобы они замолчали. Ее пакетик с завтраком и ладонник откатились в клевер. Когда Кара встала и шагнула вперед, собаки затихли, уставившись на нее, и ей пришло в голову, что это все-таки сон.

Она встала между собаками и берегом. Птица-мама снова зашипела, но этот звук показался Каре очень далеким. Собаки подошли, обступили ее, как дети учительницу. Издалека что-то подсказывало ей, что, может быть, стоит испугаться. Пусть собаки и не едят людей, все равно могут наброситься, потому что она стоит между ними и добычей. Кара не знала, почему она так уверена, что не бросятся.

– Вам сейчас сюда нельзя, – сказала она.

Собака-вожак, та, что показалась первой, смотрела мимо нее на воду. А потом перевела смущенный пучеглазый взгляд на Кару.

– Может, потом, – сказала та. – Потом можете прийти. А сейчас уходите. Идите себе. Кыш!

Она махнула рукой на деревья и тень под ними. Собаки застыли – жутко, полностью застыли на длину двух полных вдохов, а потом развернулись и на своих странных ногах заковыляли к лесу.

Кара почему-то удивилась. Как будто крикнула дождику «Перестань!», а он и перестал. Может, собаки просто решили с ней не связываться. И все равно случившееся немножко походило на чудо. Птица-мама теперь плыла вдоль берега, от Кары. Добравшись до дальнего края пруда и развернувшись, солнечник тихонько закрякал, забыв и об опасных собаках, и о Каре. Солнечники были не особенно умными – и даже не особо симпатичными, – но Кара все-таки радовалась, что не дала их съесть.

Она снова завалилась в синий клевер, но ленивая дремота отступила. Кара пробовала закрыть глаза, потом принялась рассматривать луны-палочки и переливы света на них, но всем телом чувствовала, что сон не вернется.

Она выждала несколько минут, чтобы убедиться, потом со вздохом села и подобрала ладонник и завтрак. Солнце стояло высоко, зной уже немножко давил к земле, а ела она давно. Кара вскрыла упаковку. Сэндвичи были простые, как раз как она любила: два ломтика орехового хлеба толщиной в ее большой палец и между ними слой патоки с корицей. Мама рассказывала, что мед вкуснее патоки, но на Лаконии не водилось пчел. Кара только раз видела их на картинке, и, по ней судя, мед ей бы не понравился.

Она откусила кусок, прожевала, проглотила и снова откусила. Маленькие солнечники выскакивали из воды, пробегали по земле и снова плюхались в пруд, сердито брызгались. Птица-мама не обращала внимания на их отчаянный писк, и они скоро перестали добиваться ее внимания, занялись плаванием и поисками пищи. Земные птицы ни на каких лаконских особо не походили, зато Кара немножко помнила, как с ними обращаться. И делиться. Когда птица-мама приблизилась к ней, Кара отломила кусочек хлеба и кинула в воду. Птица-мама набросилась на него, как на врага, и жадно проглотила. Потом она отрыгнет мелкие крошки на корм птенцам. Кара не первый месяц наблюдала за солнечниками на пруду. Она лучше всех знала, как они себя ведут.

И поэтому изданный птицей-мамой звук – вроде визга со щелчком посередине – оказался для нее внове. И для птенцов тоже. Они собрались вокруг матери, взбудораженно защебетали, захлопали крылышками по воде. Птица-мама их будто не замечала. Голова ее болталась на длинной тонкой шее. Расплывающийся взгляд стал яростным и недоумевающим.

Кара отложила сэндвич, в груди у нее стягивался комок. Что-то было не так. Птица-мама закружилась в воде в одну сторону, потом в другую, так бешено, что опрокинула двух малышей.

– Эй, – сказала Кара, – перестань. Не обижай маленьких.

Но птица, в отличие от собак, ее не услышала. Она расправила крылья, дважды хлопнула по воде и тяжело взлетела. Кара ухватила взглядом полуприкрытые глаза, разинутый зеленозубый рот, а потом птица-мама рванулась в полете, замерла и упала. Она не сделала попытки остановить падение, так и рухнула в клевер.

– Птица-мама? – позвала Кара, шагнув к ней. – Птица-мама, что с тобой?

Птенцы раскричались, лезли друг на друга в безумной свалке. Птица-мама попыталась найти их по голосам, но только раз или два мотнула растерянно головой и уронила ее. Кара протянула руку, помешкала и подхватила на ладонь теплое мягкое тельце. Птица-мама разок прошипела, но как-то вяло, и закрыла сердитые черные глаза.