Чтение онлайн

Птенцы плавали в пруду, плескали бледными кожистыми крылышками и пищали друг на друга. Вот и хорошо. Хоть настолько они способны о себе позаботиться. Дрон сломан, но переносить их в гнездо все равно придется. Впрочем, вспоминать про дрон ей не хотелось.

– Ну, малыши, – заговорила Кара, – проверим, сумею ли я раздобыть вам пропитание.

Она встала на колени у самой воды, так что влажный ил промочил ткань штанин. В глубине просвечивали светлые корни. Она всмотрелась, запоминая. Рубашка наверняка промокнет, но все-таки Кара стала закатывать рукава.

Птица-мама зашипела на нее.

Кара отскочила на четвереньках при виде взрослой птицы, показавшейся из прибрежных зарослей. Птица оскалила зеленоватые зубы. Крошечное морщинистое личико исказила ярость, она рванулась вперед, распластав крылья. Птенцы выстроились за ней, отчаянно гомоня. Птица-мама закашлялась, плюнула в опешившую девочку и повернула прочь. Кара попробовала уговорить себя, что это другая птица наткнулась на сирот и решила о них позаботиться.

Но нет. Кожа птицы блестела той же восковой пленкой, которая появилась, пока она лежала на кухонном столе. И черные глаза фокусировались не так, как у нормальной птицы. Солнечников в поселке хватало, Кара много их насмотрелась, и ни один не двигался так неловко, как этот. Ни у одного она не замечала такой заминки перед каждым движением, будто мышцы вспоминали, что от них требуется. Кара, волоча ноги по синему клеверу, поднялась выше на берег. Птица-мама, забыв о ней, выплыла на середину пруда, помедлила, замерев как статуя, – и нырнула. Малыши взволнованно закружили, дожидаясь матери. Их маленькие ротики хватали воду, выплевывали негодное в пищу и снова хватали.

Кары почувствовала, что задыхается. Воздух из ее легких вырвался неровными толчками, будто кто-то отключил атмосферу планеты и сердце словно по ошибке попало ей в грудную клетку, а теперь рвалось на волю.

– Взаправду? – спросила она.

Ей никто не ответил. Кара поджала под себя ноги и только потом вспомнила, что учитель называл эту позу «молитвенной». Она старалась не шевелиться, будто от движения могла лопнуть, как мыльный пузырь. Птица-мама снова нырнула и вынырнула, птенцы кормились, спокойные и довольные, словно ничего не случилось. Птица-мама застыла и снова задвигалась.

Кара понемногу оправилась от шока, сердце успокоилось, а губы растянулись в широкой ухмылке. Она обняла себя за плечи и стала молча смотреть, как мать, совсем недавно лежавшая мертвой, защищает и кормит своих малышей. От глубокого, животного облегчения кости Кары превратились в воду, и ничего не осталось у нее внутри, кроме изумленной благодарности.

Что-то шевельнулось в темноте под деревьями. Собаки показались на свет и, медленно, осторожно ступая, подошли к ней. Виновато взглянули выпуклыми глазами.

– Это вы? – спросила Кара. – Это вы сделали?

Собаки не ответили. Они только подогнули свои многосуставчатые лапы и прилегли, посматривая на Кару. Она наклонилась, погладила ближнюю по голове, там, где у земной собаки было бы ухо. Кожа оказалась горячей, мягкой, а под ней твердое: словно бархатом обтянули сталь. Собака издавала тихое ровное гудение, а потом все они дружно встали и повернулись к лесу. Кара поднялась и пошла за ними, не зная, на что хочет надеяться, хотя сердце так и торопило ее. Нельзя их отпускать. Рано.

– Постойте! – сказала она. И собаки остановились. Ждали. – Вы не можете… не можете мне помочь?

Они снова повернулись к ней, на удивление синхронным движением. Вдалеке послышалась трель, жужжание, снова трель.

– Вы починили птицу-маму, – заговорила Кара, кивая на пруд. – Вы и другое умеете чинить?

Собаки не шевелились, но и не отворачивались. Кара погрозила им пальцем – «не уходите!» – и вернулась к кустам. Дрон для сбора образцов лежал там, где она его оставила. Какой-то мелкий зверек немножко разбросал обломки, но вроде бы ничего не потерялось. Кара подняла сломанную машинку, брякнули обвисшие сочленения. Осколки она собрала в ладонь. Собаки неподвижно ждали. Их вечно смущенный взгляд казался ей теперь сочувственным, как будто они разделяли ее стыд за сломанный дрон. Одна собака вышла вперед – может, та же, которая появилась первой вчера. Кара ждала того странного «ки-ка-ко», но собака только приоткрыла пасть. Теперь стало видно, что у нее не зубы, а маленькие пупырышки, как на протекторе внедорожника. И языка нет. И в глубине пасти не было глотки. Каре пришел на ум игрушечный динозавр Ксана. Собака потянулась к ней, взяла дрон в пасть. Машинка бессильно повисла.

Вторая собака, шагнув вперед, широкой лапой тронула руку Кары. Та открыла ладонь с обломками. Собака потянулась, забрала в пасть всю ладонь целиком. Чем-то это ощущение напомнило слабый электрический разряд или первое прикосновение к едкому веществу. Пупырышки скользнули по руке, унося с собой обломки. Кара держала ладонь дощечкой, пока собака, подобрав все до последней крошки, не отступила. Рука осталась чистой, а слабый запах дезинфектанта пропал едва ли не прежде, чем Кара его заметила.

– Спасибо вам, – сказала Кара вслед уходящим в лесную тень собакам. Та, что несла дрон, оглянулась на нее, словно стесняясь благодарности, но принимая ее из вежливости. А потом они скрылись. Кара вслушалась в удаляющиеся шаги. Они затихли скорее, чем она ожидала.

Она сидела, обхватив руками колени, и созерцала жутковатое чудо – умершую, но не мертвую птицу-солнечника, – пока не решила, что отдала этому событию достойную дань почтения.

Она встала, как встают с церковной скамьи, с покоем в душе, и направилась к дому. По дороге представляла, как расскажет родителям о собаке и птице-маме. Правда, тогда бы пришлось рассказать им и о дроне. Она сделает это, когда его починят. К тому же так сладко было в одиночку владеть этой тайной!

– Не знаю, – сказала мать. – Мне это не нравится.

Ксан сделал большие глаза. И разинул рот, словно услышал что-то неслыханное и возмутительное.

– Мама!

Было воскресенье, они шли к церкви, теплый воздух казался густым и липким, и Кара держалась обочины, поросшей ковром мхов и клевера. Крошечные исчерна-зеленые листочки влажно хлюпали, но не намочили ног.

– У тебя есть обязанности по дому, – напомнила мать, а Ксан воздел руки жестом недоверчивого отчаяния – точно уменьшенная вдвое копия отца. Кара тысячу раз видела этот жест.

– Я уже обещал Сантьяго, что ему помогу, – сказал Ксан. – Он меня ждет!

– А дела все сделаны?

– Да, – заверил Ксан. Кара знала, что это неправда. И мама тоже знала. Оттого разговор становился таким интересным.

– Хорошо, – решила мать. – Но до темноты чтобы был дома.

Ксан кивнул. Больше самому себе, подумала Кара, чем маме. Маленькая победа упорства над правдой. После службы Ксану разрешили уйти играть к друзьям, а не сидеть дома, как следовало бы. Может, Кара и сердилась немножко, что Ксану позволяют нарушать правила, а ей нет, но и радовалась, что дом и лес останутся ей одной. Может быть, и родители тоже радовались. Неплохой результат, если все ему тайком радуются.

Отец Кары шел метрах в десяти перед ними с агрономом Джэном Полом. Дом Джэна стоял ближе к городу, и старик всегда присоединялся к ним по дороге в церковь. Во всяком случае, теперь, когда они стали посещать службы.

До прихода солдат, вспомнилось Каре, посещение церкви было свободным. Иногда месяцами подряд воскресное утро означало просто возможность отоспаться и позавтракать всем вместе в пижамах. Кара до сих пор не совсем понимала, почему это изменилось с появлением солдат и их кораблей. Не сказать, чтобы солдаты заставляли туда ходить. Большей частью мужчины и женщины, переселившиеся с кораблей на планету, церковь не посещали, а кто посещал, ничем не отличался от других ученых. На ее вопрос мать принялась рассуждать о сплочении общины, но ее объяснения ничего не объясняли. Все сводилось к тому, что теперь делается так, потому что теперь так. И они так и делали. Каре это не нравилось, но она была и не слишком против, да и прогулка получалась довольно приятной. Кара уже знала – как знала, что начнутся месячные или что когда-нибудь она переедет в собственный дом, – что когда-нибудь взбунтуется против этой еженедельной рутины. Но это «когда-нибудь» еще не настало.