Чтение онлайн

В.: Но я работаю и должен прикладывать усилия, что­бы чего-то добиться...

К.: То, что ты есть, никогда не прикладывало усилий и никогда не будет их прикладывать. Все происходит са­мо. Ты — не то, что прикладывает усилия. Это часть проявления. Тем, что ты есть, никогда ничего не было сделано или не сделано. Все всегда делалось само. Все это самодельно. И когда ты познаешь, что все само­дельно и все само появляется и само исчезает, кому здесь тогда еще напрягаться? Кому еще нужно что-то делать?

В.: Явно не мне.

К.: Только Я может освободить само себя. Ничто из то­го, что находится во времени, не может сделать Я тем, что оно уже есть. Таким образом, только Я может про­будить само себя. И это не пробуждение, это просто то, чем оно само является. Ни одно действие и ни од­на медитация не могут достичь того, что под силу од­ному Я. То, что пребывает во времени, не может наме­ренно сделать что-то, чтобы чего-то достичь. И тем не менее, каждый шаг, который случается во времени, всегда является шагом к себе. Только его никогда не сделал кто-то. Никогда шаг вперед не был сделан кем-то. Если уж на то пошло, все это сделало Я, ничего при этом не делая. Оно всегда шагает к самому себе. И оно никогда не может пройти мимо себя. То есть все, что делает Я, ведет к нему самому И при этом не сущест­вует ничего специального. То есть, не существует ме­дитирования, которое ведет к себе больше. Или этого намазывания хлеба или просмотра телевизора, кото­рые ведут к себе меньше. Все это есть именно то, что ведет тебя к самому себе. Не существует специалистов по Бытию. С этой точки зрения я знаю не больше, чем все остальные. Я знаю только, что я есть, что есть Бы­тие. А все остальное — спекуляции. Я знаю не больше, чем ты.

В.: Я сбит с толку.

К.: Восприми это как небольшой сбой. Это все сплош­ные маленькие сбои до тех пор, пока не произойдет глобальная катастрофа. Тогда Я познает само себя и то, что «я» просто никогда не было. Эго глобальная ката­строфа «я». В самопознании оно полностью исчезает. Ядерный синтез — из всех частей получается то, чем они являются по своей сути. На этом части прекраща­ют свое существование. В огне этого осознания исче­зает все относительное. В этом самоосознании отно­сительная идея больше не может удержаться. Вое от­носительное сгорает и всякая идея отделенности или неотделенности исчезает.

В.: С этим я бы с удовольствием еще подождал немного.

К.: Да, и этого ты тоже не можешь.

Вопрос: В медитации я прихожу в состояние совершенной пустоты. И я знаю: это я!

Карл: Тебе хотелось бы этим быть?

В.: Я есть это. Или нет?

К.: Тебе бы хотелось почувствовать себя дома. И если не со своей семьей, или в этом городе, или в этой стра­не, или на этом свете, то хотя бы в пустоте. Тебе в лю­бом случае хотелось бы что-то вроде родины. Пусть да­же она называется пустотой. Ах, пустота! Там я дома. Но не важно, какое определение ты себе даешь, в тот момент, когда ты даешь определение, ты отделяешь се­бя от чего-то другого. То есть, когда ты говоришь: «Я пустота», позади этих больших зарослей пустоты и ни­что находится что-то еще. Там прячется что-то, что могло бы выпрыгнуть. И так всегда, когда ты опреде­ляешь себя в качестве чего-то.

В.: А я думал, что мне нужно стараться всегда быть пу­стотой. Потому что я ею являюсь.

К.: Ты думал, тебе надо стать тем, что ты есть? То, чем ты пытаешься стать, уже то, чем ты не можешь не быть. Когда ты думаешь: «Эта гармония — это такое прекрасное чувство, в таком единстве со всем, навер­ное, я должен быть этим» или «Эта пустота, в которой ничто не может меня потревожить, — именно этим я и являюсь», тогда ты тоскуешь по некому состоянию. Но то, что ты есть, всегда здесь. Это не состояние. Это не переживание, не чувство. Тебе не нужно тосковать по этому. И становиться этим тебе тоже не требуется. То, что ты есть, не зависит от твоего правильного образа действий или хорошего поведения. Не зависит от ста­новления и исчезновения, не зависит от происходяще­го во времени, не зависит от жизни, не зависит от смерти.

В.: Это как бесконечность. Я не могу себе этого представить.

К.: Ты не можешь представить себе, чем ты являешься. Точно. Так как ты бесконечность, ты не можешь пред­ставить себе самого себя. И никто другой не может. Тебя не может себе представить никто.

Вопрос: Здесь внушают отвращение к «я»-идее. Но ведь без нее жить-то невозможно!

Карл: Нужна ли тому, что ты есть, мысль для жизни? Для Бытия?

В.: То, что я есть...

К.: Кому нужна «я»-идея? Кому? В любом случае са­мой «я»-идее.

В.: Ну тогда откажемся от ее.

К.: Тебе не нужно ни от чего отказываться. Ничему не требуется уходить и приходить. Эго ведь называется не само-убийством, а само-познанием. Но что такое са­мопознание?

В.: Тоже идея, тоже всего лишь концепция.

К.: Если мы хотим говорить, нам нужно найти концеп­цию. Концепция, которая — как сказал Рамана — разру­шает все остальные концепции. Что это за концепция?

В.: Ты нам скажи. Я больше не хочу думать.

К.: Мысль больше не хочет думать. Потому что до тех пор, пока она не хочет думать, она может оставаться.

В.: Объясни, пожалуйста, что имеет в виду Рамана.

К.: Это техника оставаться в вопросе «Кто я?». Пребы­вать в невозможности ответа. В таинстве вечного зна­ка вопроса. В совершенном незнании, что ты есть и есть ли ты. В этой открытости. Открытость сводит на нет «я»-идею и ее историю. Действующий или облада­ющий исчезает в открытости этого не поддающегося ответу вопроса. Подобно огню он сжигает личную ис­торию. Ничего не остается. Ничего не может устоять в незнании того, чем ты являешься.

В.: Я никогда не смогу получить ответ? Знак вопроса вечен? Звучит так, что вызывает страдание!

К.: Страдание возникает, потому что ты думаешь: если бы у меня был ответ, то в будущем страдание прекратилось бы. Я могу только сказать тебе, что ответ никогда не будет иметь место, и это значит, что страдание не прекратится. Вопрос в том, есть ли здесь и сейчас страдающий? Или страдающий есть только потому, что у него есть надежда» что в будущем страдание прекратится?

В.: Да, возможно, это так.

К.: Пока есть надеющийся, который думает, что, ответив на вопрос «Кто я?», он мог бы достигнуть блаженства, он страдает от того, что этот вопрос никогда не получит ответа.

В.: Звучит ужасно.

К.: Мы сидим здесь для того, чтобы я мог то и дело говорить тебе: на этот вопрос никогда не будет ответа. То, что ты есть, ты не познаешь никогда. Это просто не объект знания. Можешь ты с этим примириться или нет — это так!

В.: Но это же безнадежно.

К.: Безнадежность — это твоя природа. В безнадежно­сти больше нет «я». Смирение — это освобождение. Ты смиряешься, познав, что идея, что ты можешь достичь себя, — это всего лишь идея. Что то, что ты есть, ни­когда не может достичь себя, потому что оно себя ни­когда не теряло. Ты можешь вновь отыскать только то, что удалено от тебя. Но это без остатка здесь. Вопрос «Кто я?» — намек на эту тайну. Намек на то, что, по-видимому, ты уже полностью есть то, что ты есть.

В.: А почему я этого не чувствую?

К.: Потому что нет второго Я, которое ты мог бы по­чувствовать. Это не объект, не чувство, не мысль. По­этому ты никогда не почувствуешь себя. Самоприкос­новения не существует. Ты непознаваем, непостижим, неприкасаем. Тебя никогда не может коснуться что-то другое. Ты абсолютно в себе. Никогда не был рожден, никогда не умрешь.

В.: Я никогда не узнаю, чем являюсь?

К.: Мы говорим о свободе. А ты хочешь получить ответ, который несвободен. Ты хочешь уцепиться за ответ. Для того, чтобы ты наконец знал, что ты есть, и мог в дальнейшем заботиться об этом. Со страхом в качестве постоянного спутника. Потому что происходит именно это, если у тебя случился глубокий инсайт, или переживание просветления, или познание Божественного: до конца своего существования тебе нужно заботиться о том, чтобы удержать его. Какое же напряжение!