Чтение онлайн

Это означало одно — совещание закончилось безрезультатно, каждый из его участников остался при своем мнении, но дисциплина предусматривала выполнение приказа старшего по должности.

Откровенно говоря, по моему и не только убеждению, Меншикову было в тот момент не до флота. Главнокомандующий достаточно уверенно спрогнозировал дальнейший ход событий, и ему оставалось лишь убедить в своей правильности несговорчивых флотских начальников, которые не могли и не хотели простить армии поражение на Альме, горя желанием показать свою доблесть в морском сражении, даже если это будет их «последний и решительный бой».

Князь не смотрел на флот, как структурное объединение разных типов кораблей, предназначенных для выполнения самых разных стратегических задач, связанных с интересами России в Черном море. Для него это было лишь средство выполнить элементарное тактическое решение: закрыть вход в бухту. Пушки, люди, имущество — все это безоговорочно представлялось ему только на сухопутном фронте.

До этой минуты князь считал, что Корнилов — авторитетный и распорядительный начальник, способный самостоятельно решать «морские» проблемы, не перегружая их на его плечи. Сам же он, занимаясь в основном «выколачиванием» подкреплений и материальным обеспечением{472} сухопутных войск, был убежден, что его приказ о заграждении входа в Севастопольскую бухту адмирал выполнит в точности. Но не тут то было.

Каким то образом вездесущий Ильинский «исчез» с совещания и пока Корнилов собирался на встречу с Меншиковым, капитан-лейтенант, «не пройдя и пятидесяти шагов», приветствовал главнокомандующего, который: «…спросил меня, на чем порешили в совете».{473}

Ильинский спешил не ради того, чтобы поприветствовать своего старшего товарища по недавно проигранной Альме. Да он, кстати, этого и не скрывает. Доложив Меншикову о приказе Корнилова готовиться к выходу в море,{474} Дмитрий Васильевич посчитал свой долг исполненным, вновь обратившись в стороннего наблюдателя.

Судя по всему он и потом был где-то рядом, ибо детально свидетельствовал в своих воспоминаниях о далее происходившем между двумя высшими начальниками: «Князь Меншиков при этом сообщении медленно, но почти судорожно, мотнул подбородком слева на право, что было мною сочтено за признак великого неудовольствия и, не говоря ни слова, продолжал свой путь по направлению к дому Корнилова.

Разговор между ими обоими не мог быть дружественный, так как вслед за тем проникли слухи, что он гневным голосом сказал: спрячьте ваш флот в карман, и даже Ото бы грозил отправить его в Николаев, что равносильно было бы отданию его, генерал-адъютанта под военный суд за непокорность приказаниям и распоряжениям главнокомандующего. Узнав про общее неодобрение всех морских офицеров его затее скрыться в Бахчисарае, князь Меншиков причислил весь Черноморский флот к злейшим своим врагам и в роли всесильного временщика стал над ним издеваться. Иначе как объяснить, что, покидая Севастополь, он никому не дал главного начальства его обороны? По бумагам как будто и сделано обо всем заботливое распоряжение. но, в сущности, было только оскорбление иронией. Впоследствии Московский комендант, добрейший генерал Кизмер был оставлен комендантом Севастополя. Еще добрее и беззащитнее его генерал Моллер назначен командующим всех войск в Севастополе. Начальником обороны Северной стороны, покидаемой неприятелем для перехода на южную сторону бухты, назначен Корнилов, а заведывание морскими командами, расположенными на оборонительной линии Южной стороны, возложено на вице-адмирала Нахимова».{475}

Наверное, это был самый трудный разговор в жизни каждого из них. Хотя Панаев представляет его, как благопристойную беседу двух облаченных высокими должностями джентльменов, в подобное верится с трудом.{476}

Когда Корнилов попытался князю возразить, терпение главнокомандующего, и без того взведенного до предела, лопнуло: «… князь повторил отданное накануне приказание — затопить фарватер, Корнилов отвечал, что он этого не сделает. Раздраженный противоречием подчиненного, Меншиков сказал: “Ну, так поезжайте в Николаев к своему месту службы”, и приказал ординарцу позвать вице-адмирала Станюковича, чтобы через него сделать дальнейшие распоряжения. “Остановитесь! — вскричал Корнилов. — Это самоубийство… то, к чему вы меня принуждаете… но чтобы я оставил Севастополь, окруженный неприятелем — невозможно! Я готов повиноваться вам”».{477}

Взбешенный, но сдерживающийся главнокомандующий, вновь «перетасовал колоду». Корнилова поставил на место, пригрозив полным удалением из Севастополя. Место ему определил на Северной, намекнув этим, что если неприятель ее возьмет, то не на Меншикове будет лежать ответственность, а на Корнилове, что последний сразу понял: «…вечер в черных мечтах о будущем России».{478}

Дальше последовали указания по делу и разъяснение замысла: «… неприятель не может повести решительную атаку на северные укрепления, имея у себя на фланге и в тылу нашу армию».{479}

Нахимову князь поставил задачу готовить к обороне Южную сторону. Адмиральский «бунт на корабле» был подавлен, даже не начавшись. А главное, отныне вся ответственность за падение или не падение Севастополя ложилась на морские эполеты. Меншиков имел возможность оправдаться перед императором: а что ж я могу сделать, ежели мои лучшие адмиралы мои приказы открыто саботируют?

С Моллером ситуация, конечно, анекдотичная. Тут уж никто не стал более убедительным, нежели Ден: «… Ф.Ф. Моллер командовал дивизией, расположенной уже несколько лет в Крыму, и потому случайно очутился начальником Севастопольского гарнизона, к чему не имел ни малейшего призвания. Фигура его напоминала тех, о ком император Павел говорил, что они, как наводящие уныние, не должны быть терпимы. Я его помнил еще командиром л.-гв. Павловского полка, в котором он приобрел известную всей гвардии весьма не лестную репутацию…». {480} Корнилов откровенно презирает Моллера, «…нашего главнокомандующего, моего нового Морица [10] Борисовича». {481}

Меншиков хитер и точно чувствует адмирала с его самолюбием: знает, что тот никогда не станет подчиняться Моллеру, но и Севастополь не бросит, а значит, все взвалит на себя. Такому смело поручай самый главный участок — он умрет, но, чести ради, сделает все. Недаром Тотлебен ценил в Корнилове не стратега, не тактика, не моряка или сухопутного командира — организатора: «…Пока жив адмирал Корнилов. человек умный и энергичный, и он не будет тяжело ранен, Севастополь не будет взят».{482}

Теперь на шахматной доске все фигуры были расставлены, и можно было начинать новую партию. Тем более что русские в этот раз играли белыми.

Для обстрела Северной стороны и затопления ставились на позицию 10 кораблей. В 12 часов 30 минут по сигналу с флагманского корабля «Великий князь Константин» на него были доставлены по 2 буйка с грузами, которыми начали отмечать места расположения кораблей согласно новой диспозиции. После утверждения ее Менши- ковым, Корнилов отдал приказ по эскадре, которым определялись дальнейшие действия всех кораблей, батарей и команд.{483}

В 16 часов корабли стали выходить на свои места. С «приговоренных» на Екатерининскую пристань и в Адмиралтейство свозились пушки, боезапас, имущество.

Когда всем стало ясно, что решение о заграждении бухты окончательно принято, командиры, все еще надеясь на отмену данного им приказания, неохотно приступили к его исполнению: приказ есть приказ.

Биограф адмирала Нахимова Ю. Давыдов приводит воспоминания офицера одного из этих кораблей: «Адмирал Новосильский и командир корабля капитан 1-го ранга Кутров отправились на вельботе на берег, чтобы принять участие в совещании. На корабле у нас общее внимание обращено на Графскую пристань, у которой вельбот адмирала. Сигнальщик не отрывает глаз от трубы. Вдруг раздается зычный голос: “Отваливает”. Адмирал с командиром возвращаются на корабль. Все офицеры по старшинству становятся во фронт; они, видимо, стараются казаться спокойными, бодрыми, но лихорадочный блеск глаз выдает их душевное настроение. Вызван караул с музыкой; при звуке встречного марша адмирал спускается с площадки трапа на палубу; приняв рапорт старшего офицера, он машет рукой, музыка умолкает; выражение его лица грустно; не менее грустно и выражение лица командира, слезинки пробиваются из учащенно мигающих ресниц.