Чтение онлайн

20 апреля Никанор, который, наконец, сдался на приглашение царя [1411] , представил письменное удостоверение своего полного подчинения [1412] . 21 апреля поп Амвросий, дьякон Пахомий и соловецкий монах Никита поступили так же и даже обещали вернуть церкви отпавших. Они были прощены. Бывший поп Никита из Суздальского кафедрального собора был также опять присоединен к церкви [1413] . Подобно тому и Неронов, неизвестно только когда, изложил свое исповедание веры по-новому, на этот раз полное и окончательное [1414] . Этот собор с тремя присутствовавшими патриархами, представлявшими всю восточную церковь, был, казалось, еще более внушителен, чем предыдущий.

Чтобы покорить Аввакума, пустили в ход всяческие способы нажима. 4 декабря игумен Парфений лишил его в течение трех дней его скудного пайка и перевел его в ледяную темницу. Его и без того уже суровый режим сделался еще более суровым. Келарь Никодим, который до сего времени был с ним довольно мягок, стал, без сомнения получив на то приказ, напротив – жесток: все отдушины были наглухо закрыты лубьем и законопачены, и протопоп испытал весь ужас погибнуть от удушья. И только Иван Камынин, прежний воевода Верхотурья, вернувшийся теперь на Русь и живший в своих владениях, пришел навестить своего старого друга; увидев все, он чрезвычайно разгневался и своими руками сорвал со слухового окна все, что мешало проникновению воздуха. Этим он прекратил мучения протопопа. Так как он был вкладчиком монастыря, то с его волей пришлось посчитаться. Однако когда в честь Великого дня Пасхи Аввакум попросил позволения подышать воздухом и посидеть у порога, то келарь ему и в этой милости отказал. На этот раз он был чудесным образом отомщен. На следующий же день Никодим смертельно заболел; ночью в видении Аввакум поставил его на ноги; во вторник же утром он, действительно, выздоровел. Никодим пришел поблагодарить его и благодарил без конца, несмотря на то, что Аввакум говорил, что он не при чем. Никодим просил у него прощения, просил взять его под свое руководство: «Как мне жить теперь во Христе?» Аввакум посоветовал ему не покидать официальной церкви, ни даже своей службы келаря, но хранить втайне старое благочестие.

После этого не могло быть и речи о суровом режиме для него. Все монастырские жители искали благословения человека Божия. Стража его превратилась в его соучастников. Когда приходили его навещать, то стража делала вид, что она ничего не знает. Пришли повидать его и его дети. Федор, юродивый Христа ради, приходил к нему за советами. В момент отъезда Аввакума на Мезень Федор был принят Морозовой в ее хоромах, но он вовсе не пожелал жить взаперти; он чувствовал после решения собора 1666 года, что его преследуют по двум линиям: как сторонника старой веры и как юродивого. Он ведь был уже однажды арестован, послан на покаяние в Рязань, изведал хлесткий кнут Илариона. Ему удалось убежать чудом, но перед ним теперь вставал вопрос: надо ли продолжать юродствовать, ходить в одной рубашке или же, может быть, начать одеваться, как все люди? Аввакум приказал ему одеваться обычным образом и скрываться [1415] .

Мучения, которым предавали Аввакума, как было ясно, не достигали никакого успеха; тогда перешли к увещаниям. 30 апреля Аввакум снова увидел вдового дьякона, но этот странный посланник оказался пьян и хотел его убить. 30 апреля Аввакум был привезен в Москву [1416] и оставлен сидеть на цепи в подворье монастыря св. Пафнутия Боровского [1417] . Много раз совершал он путь через весь Китай-город с Посольской улицы в Чудов монастырь. 3 мая, по приказу царя, накануне уехавшего в Коломенское, архимандриты Иоаким и Сергий увещевали его снова и старались соблазнить его: все было безрезультатно! Что могли сделать эти новоиспеченные архимандриты, первый от Чудова монастыря, второй от Ярославского Спасского монастыря, первый – бывший военный, скорее слепо преданный порядку и дисциплине, чем вере и милосердию, второй же – своего рода ренегат, еще в прошлом году бывший в прекрасных отношениях с дьяконом Федором! 11 мая по приказу царя и патриархов последовали со стороны тех же лиц те же самые увещания [1418] . Хорошо было бы, прежде чем подтвердить приговор против старой веры, объявить о подчинении Аввакума! Но свидание было бурным: Аввакум не уступал. «Грызлися, что собаки, со мною власти», – писал он потом. Но надо было переходить к другим вопросам: 13 мая собор снова повторил анафему упорствующим. Затем он уточнил даже то, что только подразумевалось в 1666 году [1419] , а именно что осуждение касалось не только неповиновения, но и старых обрядов как таковых, названных еретическими. Теперь не было больше спасения, невозможны были никакие прения: были определены две церкви, одна бесспорно ложная, другая истинная.

Это постановление могло только укрепить Аввакума в его убеждениях. 17 июня решено было, чтобы все упорствующие предстали перед собором. И перед собором, во всем его полном составе, Аввакум был более тверд, чем когда-либо. Попытались «открыть ему глаза» элементарными доводами, благодаря которым удалось так хорошо убедить других. Но после короткого обмена репликами он перешел в наступление: «Вы, патриархи, говорите, что де я один остался творить крестное знамение двумя перстами. Но до Никона вся Русь крестилась двумя перстами, и Стоглав тому порука. И как смеете вы представлять православие, вы, которые находитесь под мусульманским игом. Вы, русские, говорите, что наши рус ские святые глупы были и неученые, как-де можно им верить? Они грамоте не ведали – однако ж греки приходили у них поучаться благочестию».

Среди русских самыми ожесточенными были Павел и Иларион. Это они, эти ученые мужи, кричали: «Наши святые глупы были». Иона Ростовский ограничивался тем, что сидел с важностью, «как будто он знает что-то». Тут Аввакум перешел на брань.

Такого рода дерзость в устах человека, надлежащим образом осужденного и отрешенного от церкви, вызвала целый вой. Аввакум же стал еще сильнее «лаять», как гончая собака. Он довел их до бешенства, закончив речь словами: «Чист есмь аз, и прах прилипший от ног своих отрясаю пред вами, по писанному: лутче един творяй волю Божию, нежели тмы беззаконных!» Беззаконные! Это слово было оскорблением, брошенным в лицо всему собору. Патриархи, которым все переводил архимандрит Дионисий, епископы с Иларионом и Павлом во главе, архимандриты – все бросились на богохульника. Он погиб бы под их ударами, если бы не начальник Судного приказа Иван Калитин, который увел его. Может быть, в этот самый момент Иоаким сжалился над ним и дал ему испить квасу.

У двери церкви, где происходило заседание собора, Аввакум нашел возможность пристыдить своих противников: «А вы, убивше человека, как литоргисать станете?» Тогда иерархи сели. Аввакум же лег у порога, показывая тем самым, что он не участвует в соборе и, вместе с тем, что он насмешливо перед ними уничижается, и сказал «Мы уроди Христа ради! вы славни, мы же бесчестни! вы силни, мы же немощни!» Его опять привели. Приступили ко второму вопросу, к вопросу об аллилуие. Ему, очевидно, попытались доказать, что житие Евфросина Псковского не имеет никакого значения; он же ответил словами Дионисия Ареопагита. Изо всех только один этот человек, человек, измученный заключением в тюрьме, продолжавшимся целый год, остался непокоренным. Келарь Чудова монастыря, ученый монах Евфимий заключил с досадой: «Прав-де ты – нечева-де нам болши тово говорить с тобою» [1420] .

В своей тюрьме Лазарь пережил немало душевных невзгод. Сначала, по-видимому, он пользовался некоторой свободой передвижения. Но затем он познал всякого рода жестокое обращение: оскорбления, удары, цепи на шее и на ногах. Тогда он соблазнился желанием предложить царю компромисс: соблюдать молчание, только бы ему оставили старые книги. Но в субботу на пятой неделе Великого поста, 23 марта 1667 года, он видел во сне пророка Илию, который приказал ему пристыдить еретиков [1421] . Тогда к нему вернулось мужество. Выступая перед собором, он сыпал упреками и издевался. Он был отлучен. [1422] .

Был и другой непримиримый сторонник старой веры, который недавно только объявился: то был инок Епифаний. Прошлый год, когда он был на Водле, ему явился архимандрит Илия и приказал ему написать царю, чтобы уничтожить заблуждения и вернуть его к истинной вере. Тогда он сказал своему собрату по скиту: «Брат Корнилий, пойдем-ка в Москву никонианское беззаконие обличать и за веру пострадать. Время пришло действовати». Он постился шесть недель, дошел почти до смерти из-за истощения, чтобы узнать от Бога, истинно ли было их намерение. Затем он, положив себе на грудь свою вдохновенную челобитную, отправился в путь. Он хотел спасти царя! Он был арестован, как и другие; его убеждали, но он ничего и слушать не хотел. Он предстал перед собором 17 июня и был предан анафеме [1423] . С тех пор неведомому никому иноку предстояло разделить участь людей самых выдающихся, духовных лиц, исповедовавших старую веру.

Царь, уехавший 14 июня в свое село Преображенское, вернулся 19-го, чтобы узнать, что случилось с Аввакумом, и посовещаться с патриархами; вечером того же дня он вернулся обратно [1424] .

В один из следующих дней полуголова с тридцатью стрельцами прибыли, чтобы забрать узников и отвести их на Воробьевы горы [1425] . На Епифания и Лазаря, только что расстриженных, тяжело было смотреть. Аввакум был счастлив, что наконец-то вместе с ним были братья по вере. Он, конечно, познакомился с Епифанием и предвидел в этом простом и чистом человеке, воодушевленном единственно только духовными дарованиями, своего будущего духовного наставника.

Воробьевы горы возвышаются на юго-западе от Москвы, в двух верстах от Кремля; у подножья их, за рекой, виднелись золоченые купола Новодевичьего монастыря. Великие князья оценили красоты этой возвышенной и покрытой яркой растительностью местности. Иоанн III построил себе там загородный дом, который Василий расширил, превратив его в дворец, затем сгоревший и подвергнутый перестройке. Алексей же был вообще большим прожектером и любил создавать образцовые хозяйства: он разбил вокруг дворца два плодовых сада, фрукты из которых продавала казна [1426] .