Чтение онлайн

Усиление гонений, которого добился Иоаким, не могло не отозваться также и на Пустозерске. Скоро в темнице оказалось уже не четверо, а пятеро заключенных [1768] . Юродивый Киприан, который уже давно находился в Пустозерске на правах вольного поселенца, в 1675 году был заключен в тюрьму «за безумные словеса». Он под пыткой исповедал свою приверженность древнему благочестию, вслед за чем был послан запрос в Москву о том, что с ним делать. Ответ гласил: публично объявить ему его вину, соответственно докладу воеводы Леонтия Неплюева, и за безумные слова его наказать его смертью, отрубив ему голову, дабы другим не было повадно так поступать, а отчет дати о сем Новгородскому воеводе, боярину Артамону Матвееву. Казнь состоялась 7 июля 1675 года [1769] .

В это время Аввакум писал продолжение своих Бесед.

Первая беседа, написанная после письма Морозовой, представляла собой полемическое сочинение, направленное против новых монахов, «исшедших из бездны», имеющих «подклейки женския и клобуки рогатыя». Аввакум дает историю этих «клобуков рогатых». Они происходят от «бабы-еретицы», которая некогда занимала папский престол. Затем состоялся Флорентийский собор. «Патриарси гречестии и весь Восток и Запад» собирались на этот собор, «яко и у нас бысть ныне при вселенских в Москве такая же лукавая сонмища». Марк Ефесский был подвергнут заточению, «якоже и нас, бедных, здесь». Тогда папа Евгений «прииде на собор в преждереченнем рогатом клобуце, управляяй правило уставляяй законы и предания новая, а старая вся, отеческая, отмещуще. И приписаша царь и власти греческия к нему, лукавому собору, руки своя». В этом было лжемудрие греков: они надели рогатые клобуки и приняли новые догматы. Отсюда и все их горести. Константина-царя «предал Бог за отступление-то сие Магнету, турскому царю, и все царство греческое с ним. А на Русь было напряг в мимошедшем году. Да еще удержа молитвы сидящих по темницам и тюрьмам, вопиющих к Богу день и нощь» [1770] . Бог же ожидает обращения никониан. «Токмо жги да пали, секи да руби единородных своих!» Другого они ничего не знают!

К тому же времени относится и беседа «Об иконном писании». «Пишут от чина меньшего, а велиции власти соблаговляют им, и вси грядут в пропасть погибели, друг за друга уцепившеся», ибо «все писано по плотскому умыслу»: здесь царствует та же чувственность, что и в простом человеке; все это делается по фряжскому образцу: Богородицу пишут «чревату» в Благовещение, словно Она уже зачала во грехе Христа. А «в Жезле книге написано слово в слово против сего; в зачатии-де Христос обретеся совершен человек!»

Но что делать, если нет надлежащей иконы? Никоим образом не поклоняться неподобающим образам, но молиться на небо и на восток [1773] .

Затем, по-видимому, идут беседы, которые в окончательно подготовленном сборнике занимают два первых листа и которые в некоторых рукописях объединены в «Книгу на крестоборную ересь».

В первой Аввакум в форме воспоминаний коротко говорит об обманных действиях Никона, о наивности своей и Стефана и рассказывает дивную повесть о мучениках, начиная с Павла Коломенского, продолжая Даниилом Костромским, Логгином, Гавриилом и кончая Авраамием, волжскими самосожжениями и пятью «нагими» пустозерскими узниками. Здесь звучит все тот же мотив, все так же уместное увещание умереть за веру.

«Господь избиенных утешает ризами белыми, а нам дает время ко исправлению. Пощимся Господа ради (…). Душе моя, душе моя, востани, что спиши! (…) Виждь, мотылолюбная, и то при тебе: бояроня Феодосья Прокопьевна Морозова и сестра ея (…) и (…) Марья Герасимовна с прочими! Мучатся в Боровске, (…) алчут и гладуют. (…) Жены суть, немощнейшая чад (…) А ты, душе, много ли имеешь при них? Разве мешок, до горшок, а третье лапти на ногах. Безумная, нут-ко опрянися, исповеждь Христа, Сына Божия, явственне, полно укрыватися того. (…) само царство небесное валится в рот. А ты откладываешь, говоря: дети малы, жена молода, разориться не хощется. (…) А ты (…) не имеешь цела ума: ну, дети переженишь, и жену-ту утешишь. А за тем что? не гроб ли? Та же смерть, да не такова, понеже не Христа ради, но общей всемирной конец» [1774] .

Вторая беседа, внутренне связанная с первой, говорит о восьмиконечном кресте, трисоставном, по речению пророка Исаии, из кипариса, певга и кедра и трехчастном, к которому Пилат добавил сверху дощечку с надписью. Именно его имеет в виду св. апостол Павел, когда он говорит о долготе, широте, высоте и глубине, которые равны небесам. Только этот крест должен быть в алтаре и жертвеннике, на куполах церквей и на иконах, вообще во всех тех местах, где совершается поклонение святыне. Один этот крест повергает дьявола в бегство. Семиконечный крест уже не есть крест Христов, а Петров. Этот крест имеет свое место в алтарях, за престолом на стене; «стой тут неподвижно, гляди на престол и на церковь и люди Христовы паси, по заповеди Его, якоже приказано тебе стадо сие». Что касается четвероконечного креста, это лишь образ креста Христова. Этот крест появляется в Ветхом Завете у Моисея; Иисус Навин также складывал руки крестообразно, останавливая солнце и тем способствуя поражению врагов; им же пользовался во рве львином Даниил, а также Иона. Но все это содействовало лишь телесному спасению. Крест этот не проклят; он тоже имеет свое место в церкви, но только на ризах, стихарях, епитрахилях и пеленах. Ошибкой латинской ереси было поставить эту «тень» на место истинного креста Христова, изображать на этом кресте Христа Распятого.

Таково было весьма находчивое объяснение, которое Аввакум приводил [1775] для того, чтобы оправдать сосуществование в церковной традиции нескольких форм креста [1776] ; таковы были те ответы, которые он предлагал на недоуменные вопросы верующих. Попутно он рассказывает своеобразную апокрифическую легенду о Кресте Господнем. После чего он добросовестно написал:

Перед тем, чтобы закончить свою книгу, он написал еще две беседы, несколько иного характера. Одну на определенное трудное место послания к Римлянам (Рим. 4: 13 – 5: 4) об оправдании верой, другую – на притчу о работниках, пришедших с первого по одиннадцатый час (Мф. 20: 1–16). Но сознательно обходя богословские вопросы, Аввакум очень быстро обращался к волнующим его вопросам современности.

В первой беседе мы видим удивительно хорошую разработку – правда, смелую, широкую и непосредственную – следующей темы об ограблении церкви: «Мать нашу ограбили святую церковь, да еще бы мы ж молчали!» Один «за сердце ухватил, еже есть престол святый», другой принялся за голову, изменив крест; третий, «кобель борзой», украл антиминс, четвертый – с просфор крест Христов. Далее идет рассуждение о назначении семи просфор, о латинском происхождении уменьшения их числа и употреблении опресноков. Тут же по личным воспоминаниям воспроизводится спор между Спиридоном Потемкиным и Анной Ртищевой. Кончает он тем, что патетически возвращается к основной теме. Вот как они терзают церковь, «рвут, что волки овец-тех миленьких, живых в ад хотят свести людей-тех» [1778] .

В другой беседе на тему притчи, напротив, возникает ободрение. Надейтесь, несмотря ни на что, вы, которые ничего не сделали для веры, делатели одиннадцатого часа, ибо «может человек и малым временем велик быти, аще постражет во огни и в муках Христа ради». Тем временем «попекитеся о душах своих», принося Господу «ов убо пост и молитву», «ов же милостиню с любовью», «ин воздыхание и слезы, ов же труды и рукоделие и поклонцы по силе, на колену, триста на день или шестьсот или яко же может и хощет. Вся же с любовию да бывают Бога ради, а не человекоугодия ради» [1779] .