Чтение онлайн

Стивен Коэн: Это хорошая идея, и мы должны были бы держаться за неё обеими руками. Но это бумажная идея, которая вряд ли способна преодолеть все те негативные обстоятельства, о которых я говорил раньше, от борьбы за собственность до продолжающих сохраняться союзных связей. На самом деле, республиканские лидеры, объединившиеся в Содружество, были движимы разными, даже противоречивыми целями. Часть из них надеялась, что это будет версия Союза, реформированного в духе предложений Горбачёва; другие видели в нём промежуточную станцию на пути к полной независимости. Неудивительно, что с момента подписания документа о создании СНГ мы видим в нём больше разногласий, чем согласия. Кроме того, невозможно создать государство или содружество государств в одночасье, просто декларировав его. Даже лучшие образцы подобных политических намерений потребовали десятилетий для их воплощения, а намерения, приведшие к созданию Содружества, были не всегда высшего политического порядка. В основе большей части этого процесса лежала цепь политических предательств. Министры Горбачёва — между прочим, представлявшие в основном государство, а не партию — предали его, устроив переворот в августе 1991 г. Вернувшись в Москву, Горбачёв поначалу достиг соглашения с Ельциным по ряду политических вопросов, но тот затем также предал его, а также руководителей неславянских республик, отправившись в декабре 1991 г. в Беларусь вместе с лидером Украины Леонидом Кравчуком, чтобы распустить Союз. Кравчук впоследствии предал Ельцина и российский Парламент, отказавшись соблюдать ряд военных и финансовых соглашений. И так далее. Спрашивается, что хорошего или прочного можно построить на предательстве?

Вопрос: Большинство изменений, которые мы сегодня видим, есть результат почти семилетнего пребывания у власти Горбачёва. Будучи одним из немногих американских учёных, кто с самого начала верил в него как в истинного реформатора, как бы Вы могли сейчас оценить период его правления?

Стивен Коэн: Это не так просто. Политические некрологи, ознаменовавшие отставку Горбачёва, очень различны. Западные комментаторы обычно признают, и справедливо, что роль, сыгранная им на международной сцене, обеспечила ему значительное и почётное место в истории. Окончание «холодной войны», освобождение Восточной Европы от коммунизма, объединение Германии и прекращение многолетней изоляции России от Запада, — за эти деяния он заслуживает уважения более, чем кто-либо другой. С другой стороны, многие люди, особенно в России, настаивают, что лидер, который привёл собственную страну к развалу, её экономику — к кризису, а свою партию — к краху, не может считаться успешным. Третьи пытаются найти равновесие: Горбачёв дал свободу, но отобрал колбасу.

Таким образом, необходимо учитывать множество факторов и последствий. И всё же полная научная оценка правления Горбачева вряд ли будет возможна в ближайшие годы, и вот почему. Во-первых, советологи, долгие годы отрицавшие самую возможность изменений в советской системе, сегодня не имеют нужных критериев для определения степени успешности (или провала) подобных реформ. Во-вторых, Горбачёв попытался совершить нечто, действительно не виданное в истории: одновременный переход к демократии, рыночной экономике и реальному федерализму. Поэтому всякое сравнение с иными, менее грандиозными реформами в других странах может быть только относительным либо неверным. В-третьих, мы до сих пор не знаем, насколько свободен был Горбачёв в принятии решений в годы своего пребывания у власти, а значит, сколько неразумных решений вышло в эти годы непосредственно из-под его пера. Чтобы узнать это, нужны воспоминания и архивы. И в-четвёртых, вполне возможно, что жизнь Горбачёва в политике продолжится, и эта его новая политическая жизнь изменит наши сегодняшние оценки.

Но самое главное, многое зависит от того, каково окажется будущее тех великих преобразований, толчок которым дал Горбачёв. Если Россия станет преимущественно демократическим государством с развитой рыночной экономикой, мирно сосуществующим с бывшими советскими республиками, историки смогут сказать, что Горбачёв был величайшим лидером XX века, давшим старт преобразованиям в своей величайшей стране. Но если Россия окунется в новый деспотизм, с воровской экономикой и имперской политикой по отношению к соседям, он, скорее всего, станет ещё одной трагической фигурой в историческом списке жертв неудавшихся реформ в России.

Вопрос: Вполне справедливо. Но Вы, наверное, могли бы дать сегодня предварительную оценку.

Стивен Коэн: Сегодня я оценил бы Горбачёва как одного из величайших реформаторов XX века и как величайшего реформатора в истории России. Противопоставив себя вековой российской и советской традиции, он взялся освободить свою страну от политического и экономического диктата государства и преуспел в этом гораздо больше, чем можно было представить. Между прочим, многие из тех, кто сегодня критикует внутренние реформы Горбачёва как недостаточно радикальные, это именно те люди, которые раньше вообще не верили в возможность реформ. Горбачёв, как никогда, приблизил Россию к реальному демократическому процессу. Он убедил даже влиятельные консервативные круги страны в необходимости существенной маркетизации и приватизации. А устранив ортодоксии, на которых держалась государственно-монополистическая экономика, он совершил подвиг, который принёс политический капитал будущим реформаторам. К тому же, Горбачёв был первым российским и советским лидером, который предложил переговорный процесс в качестве основы для отношений между Российской империей и входящими в её состав нациями. При этом его деятельность не сопровождалась большим кровопролитием, что подтверждало его теорию о том, что радикальных целей можно достичь путём центристской тактики и консенсуса. И наконец, Горбачёв сумел достичь всего этого, несмотря на сильнейшее сопротивление оппозиционных сил. Поп-аналитики обвиняют его в том, что он-де двигался недостаточно быстро и решительно. Но о деятельности лидеров судят по тем препятствиям, с которыми им пришлось столкнуться. А горбачёвские реформы — от демонтажа политической и экономической системы до изменившихся отношений с США и вывода войск из Афганистана — столкнулись с активным сопротивлением, даже саботажем со стороны партийно-государственной верхушки.

Вопрос: Вы ставите в заслугу Горбачеву прогресс на пути Советского Союза к демократии и полагаете, что будущее политическое развитие России способно оказать большое влияние на судьбу остальных республик. Каковы же перспективы демократии в России?

Стивен Коэн: Шансы демократии в сегодняшней России всё ещё, как никогда, высоки. Но то, что они реализуются в ближайшем будущем, маловероятно. Мифология неудавшегося путча 1991 г. породила иллюзию, будто бы большие препятствия на пути демократии уже сметены. Да, некоторые антидемократические структуры были уничтожены или значительно ослаблены, но другие, как я уже говорил, сохранились. Неверно также полагать, что все антикоммунисты, называющие себя демократами, являются ими на самом деле (как я имел возможность убедиться на собственном опыте). К тому же, в России отсутствует масса аспектов, необходимых для функционирования демократии. Даже если не считать отсутствие рынка и демократической политической культуры, список «дефицита» всё равно получается длинным: законодательная (парламент) и судебная власти, сравнимые по влиянию с традициями исполнительной; многопартийная система; регулярные выборы; независимая во всех отношениях общенациональная пресса и т. д. Даже реальной конституции у России пока ещё нет.

Но что ещё хуже, антидемократические тенденции в стране после неудачной попытки переворота стали нарастать. Это включает в себя не только ухудшение экономической ситуации — дефицит товаров, бешеный рост инфляции и безработица никогда не способствовали становлению демократии — но и другие, менее заметные факторы. Так, беспримерных масштабов достигла политизация армии. Это началось в 1989 г., когда Горбачёв был вынужден позволить офицерским активистам представлять армию в новом советском парламенте. Во время последней, решающей схватки между Горбачёвым и Ельциным в 1991 г. обоим пришлось прибегнуть к помощи военных. Ельцин победил тогда, благодаря обещанию бюджетных отчислений для армии, правда, весьма сомнительных. С той поры военные всё больше и больше увязали в политике. Недавно мы наблюдали их открытый выход на политическую сцену, когда в январе 1992 г. в Кремле состоялось собрание разгневанных офицеров — они были так близко от центра сцены! Не меньшую опасность представляли рискованные действия региональных командиров: в Прибалтике, например, где российские гарнизоны чувствовали себя особенно обездоленными; в Закавказье, где они могли оказаться втянутыми в гражданские войны; и в российской глубинке, где гарнизонное начальство являлось частью военно-промышленно-сельскохозяйственного комплекса. Даже если генералы не собирались брать власть, не следует забывать о полковниках и капитанах, которые были ближе к младшему офицерству и их бедственному положению.

Стоит обратить внимание и на другие антидемократические факторы. Прогрессивный консерватизм, впервые возникший в советских политических дебатах незадолго до путча, был им дискредитирован (на мой взгляд, несправедливо), а результатом стала ещё большая поляризация между теми, кто называл себя радикальными демократами, и воинственными реакционерами, нашедшими новую опору в лице безработных коммунистических функционеров и обездоленных рабочих. Прибавьте сюда многочисленные «национально-патриотические» движения, одно из которых носит говорящее название «Наши». Русский национализм вполне мог бы носить либерально-демократический характер, но в нынешних условиях это трудно представить. Угрозу представляют чеченцы, татары и другие крупные нерусские меньшинства, жаждущие обрести большую самостоятельность в пределах Российской Федерации. А узколобый национализм, ещё одно наследие царизма и сталинизма, подпитывается силами, настроенными резко против вестернизации, которая день ото дня становится всё более чрезмерной и примитивной. Достаточно взглянуть на всех этих бесчисленных западных советников, буквально наводнивших Россию, а также на государственное телевидение, заполненное импортными видеоклипами и мягким порно.

Вопрос: Так Вы считаете, что Россия нисколько не продвинулась на пути к демократии после провала путча и распада СССР?

Стивен Коэн: Это зависит от того, что понимать под демократией. У России есть всенародно избранный президент и парламент. Это очень важно. Но в смысле процесса сегодня демократии меньше. Ельцин управляет страной по старой русской традиции, в основном, с помощью указов, а не на основе конституционного процесса или законодательной деятельности парламента. Некоторые из его указов вообще сомнительны, с точки зрения закона. Запрет политической партии и конфискация собственности, даже если это коммунистическая партия [которая находилась под запретом с августа 1991 г. по ноябрь 1992 г.] и советская собственность, не могут считаться демократическими прецедентами. В более широком смысле, сомнительной представляется и вся эта ельцинская кампания по созданию «президентской власти», частью которой уже стали отсрочка региональных выборов в декабре 1991 г. и введение института полномочных представителей президента для контроля за положением дел в регионах. Подлинная российская демократизация должна двигаться в направлении политической децентрализации и создания представительного правления на всех уровнях. Ельцин же в своих действиях опирается, скорее, на царскую и советскую традицию централизации власти в Москве и навязывание её оттуда всей остальной стране.

Можно возразить, что эти меры необходимы для преодоления чрезвычайной ситуации и осуществления реформ. Действительно, часть из них, как говорят люди из окружения президента, носит всего лишь временный характер. Но тогда не нужно называть их демократическими; это только извращает и дискредитирует идею демократии в России. К тому же, не стоит забывать, что временные чрезвычайные меры в России имеют обыкновение превращаться в постоянные.

С другой стороны, я не разделяю широко распространённого мнения, зародившегося в Москве и подхваченного американскими средствами массовой информации, о том, что у России сегодня только один выбор — либо демократия, либо фашизм. И та, и другая возможность действительно существует, но между ними располагается широкий спектр авторитарных вариантов, которые кажутся более вероятными. Не склонен я разделять и другое распространенное мнение, тоже московского происхождения, о том, что растёт возмущение снизу и народ-де готов уже выйти на сцену. Возможность подобного развития событий очень мала; преувеличение есть результат до сих пор действующего заклятья 1917 года. Но Россия уже совсем не та страна, которой она была в 1917 г.

Вопрос: Говоря о политическом классе, Вы упомянули растущую поляризацию. Значит ли это, что в стране нет единого мнения по поводу её будущего?

Стивен Коэн: Российская политика вращается вокруг двух вопросов: «Кто виноват?» и «Что делать?». Проблема сегодня частично состоит как раз в том, что, не зная, что делать, многие люди слишком усиленно ищут ответ на вопрос, кто виноват. Здесь таится опасность развязывания новой «охоты на ведьм», чему немало способствуют призывы западных советников устроить суд над бывшими партийными функционерами — и это в стране, где 20 млн. человек были членами компартии.