Чтение онлайн

Я думаю, Россия не сможет стать стабильным обществом, тем более, демократическим обществом, пока три основополагающих вопроса не будут решены на основе консенсуса. Во-первых, нужно ли отбрасывать всё созданное в советский период как негодное и даже преступное и опять всё начинать с нуля? Во-вторых, какая система больше подходит России: та, что имитирует западную модель, или та, что сочетает в себе западный опыт с российскими традициями и условиями? И в-третьих, с какой скоростью должна двигаться страна по пути преобразований? Прыжками, путём «шоковой терапии» или постепенно, шаг за шагом? (Отвечая на эти вопросы, важно понимать, что главная задача России на обозримое будущее состоит не в достижении товарного изобилия, как в США, а в ликвидации дефицита необходимого). Горбачёв всегда выступал за умеренный вариант решения этих вопросов. Опасность, присущая слишком радикальному подходу, который, похоже, сегодня преобладает, состоит в том, что Россия может оказаться объектом нового эксперимента, подобного большевистскому. Ни о стабильной, ни о демократической системе тогда не может быть и речи.

Вопрос: Теперь, когда Ельцин дал старт реализации своей экономической программы, отпустив цены, что можно сказать о его подходе?

Стивен Коэн: В экономической политике столкнулись две точки зрения: тех, кто стремится демонтировать государственную экономику и построить на её месте «свободный рынок», и тех, кто считает нужным соединить рыночную экономику с крупными фрагментами государственного сектора, — так сказать, шагать на двух ногах. В правительстве Ельцина есть сторонники обоих подходов. Его нынешняя экономическая команда, во главе с Егором Гайдаром, исповедует радикальный подход и рыночную «шоковую терапию», а его вице-президент Александр Руцкой — сторонник политики горбачёвского типа. Руцкой, относительно молодой и весьма серьёзный политик, последнее время всё более тяготеет к национализму и критикует гайдаровскую команду за её «экономический геноцид». Будучи исключён из ближайшего окружения президента, он остаётся влиятельной фигурой на политической сцене.

Сам Ельцин поддерживает обе точки зрения. В политической области он явственно отвергает весь советский опыт и признаёт необходимость построения государства западного типа. А в экономической области он обещает частично сохранить государственную собственность и социальные гарантии, лежавшие в основе советского «социализма». Придя к власти на критике коммунизма, Ельцин сегодня, похоже, не видит достаточное количество аргументов в пользу его противоположности — капитализма. Если это так, то он, возможно, будет вынужден действовать всё менее демократически и делать всё больше дутых уступок общественному мнению в целях поддержания стабильности. В конце концов, возможно, он сформирует коалицию, объединившись с силами Руцкого.

Не вполне ясно, чего Ельцин надеется достигнуть, отпустив цены. (В Польше два года назад подобные меры привели к неоднозначным результатам) Ельцин говорит, что это вызовет трудности, но зато поможет произвести много товаров и будет способствовать широкой маркетизации. Он говорит, что цены и общая экономическая ситуация стабилизируются к концу 1992 г. Будем надеяться. Но Россия не Польша — маленькая мононациональная страна, где частное фермерство и зачатки рыночной инфраструктуры давно существовали. Между тем, ни существенной демонополизации, ни денационализации или приватизации промышленности, сельского хозяйства или хотя бы торговли в России пока не произошло. Процесс этот должен начаться в этом году, но не с производственного сектора, а, в первую очередь, с магазинов и жилья.

И никто не знает, будет ли недавно принятая земельная реформа работать в таких условиях, сможет ли она привести к созданию значительного слоя частных сельскохозяйственных производителей.

Конечно, отпуская цены, Ельцин вполне мог преследовать иные, менее афишируемые цели. Одна из них — отобрать у населения избыток денежных средств, срезать «рублевый навес», который экономисты называли инфляционным, но который состоял из средств, скопленных гражданами на жизнь. Другая возможная цель — сократить огромный дефицит государственного бюджета за счёт урезания дотаций на важнейшие потребительские товары. Ещё одна цель — убедить западные правительства и банки, что Ельцин следует их советам, и тем самым привлечь как можно больше иностранных капиталов в Россию и другой помощи. Однако трудно представить себе иной результат этой деятельности, кроме ещё более глубокого экономического и политического кризиса, возможно, уже в апреле этого года, учитывая, что люди были лишены (некоторые говорят, «ограблены») своих кровных сбережений и, возможно, работы. В худшем случае, подобные меры могли превратить в ничто и без того слабую базу реформы и привести к власти в Москве и провинции реакционные силы. В лучшем, они создали бы ситуацию, в которой Ельцин или любой другой лидер был бы просто вынужден, пока не поздно, попытаться реанимировать постепенный подход.

Вопрос: Что должны или могли бы сделать Соединённые Штаты в связи со всеми этими изменениями в бывшем Советском Союзе? Есть ли у администрации Буша продуманная политика в отношении России?

Стивен Коэн: Какая политика? Ничего более определённого, чем отчаянное стремление уберечь советский ядерный запас от детонации и пожелание всего наилучшего бывшим советским республикам. Мы претендуем на лидерство в международной программе экономической помощи, но даём при этом менее 7% общей суммы, да и то, в основном, либо кредитами на покупку наших же сельскохозяйственных излишков, либо в долг, в то время, как европейцы дают более 75%. Мы обещали помочь России и другим республикам пережить особенно опасную в плане дестабилизации зиму, но вся наша помощь свелась к конференции по проблеме, состоявшейся в середине зимы. Обещанная в ноябре 1991 г. продовольственная помощь достигла советской территории только в начале февраля 1992 г. Мы даём массу «технических советов», но большинство из них весьма сомнительны. Между тем, мы поспешили признать независимость ряда республик, потому что посчитали провозглашение Содружества независимых государств актом развода, но это было всего лишь отделение. Теперь они сражаются за окончательное разрешение вопроса, а мы растрачиваем своё дипломатическое влияние.

Справедливости ради, следует признать, что это всё сложные вопросы и на них невозможно дать простые ответы. Администрация Буша имеет благие намерения, но будут ли совпадать с ними её действия? Во всяком случае, она не захотела оказать финансовую помощь Горбачёву, достаточную для того, чтобы предотвратить августовский путч. Но у администрации и людей вокруг неё могли быть и дурные намерения. Время от времени можно слышать, что США должны воспользоваться слабостью России, чтобы не дать ей стать вновь великой державою. Для этого необходимо, во-первых, не дать России восстановить своё влияние в бывших советских республиках, о чём предупреждает Генри Киссинджер, а во-вторых, навязать ей всеобщее одностороннее разоружение. Но великие державы не исчезают, а любой кризис не бесконечен. Если мы будем следовать всем этим глупым и опасным рекомендациям, что за Россия окажется перед нами в недалеком будущем?

Но ещё больше меня беспокоит одна единодушная идея, которой всё больше проникаются американские чиновники и общественные деятели, консерваторы и либералы. Идея эта состоит в том, что американская помощь России должна зависеть от того, насколько точно она следует нашим экономическим и политическим советам. На практике это означает широкомасштабное американское присутствие в России, призванное помочь ей создать точную копию американской системы: экономических советников — в правительстве, советников по бизнесу — на предприятиях, политических консультантов — в партиях, специалистов по борьбе с коррупцией, по демонтажу вооружений и прочих. Короче, это означает большой крестовый поход во имя обращения России в нашу веру.

Вся эта политика миссионерства и вмешательства есть почти сплошная ошибка. Она подразумевает, что политическая, экономическая и социальная системы могут быть искусственно имплантированы, причём успешно, в иную, более старую цивилизацию; что мы можем мудро вмешаться в бурлящее противоборство российских идей и движений; и что, в конце концов, Россия будет нам за это благодарна. На деле же это означает, что мы публично привязываем себя к одной-единственной экстремальной программе — «рыночной шоковой терапии» — и должны будем нести ответственность за её болезненные социальные последствия. Не надо забывать, что политический маятник может качнуться в другую сторону. В России всегда были сильны антизападные настроения. Чрезмерная вестернизация не может не вызвать естественную реакцию протеста, и тогда на американцев будут смотреть как на носителей зла, «дикого» капитализма. А эксплуатация страны способна только углубить ненависть и направить её прямиком против нас. Так, возможно, планы администрации Буша «импортировать» русских учёных-ядерщиков и были продиктованы искренней заботой о предотвращении распространения ядерного оружия, но как должны отреагировать русские на утрату лучших умов?

Хотя подобная американская политика находит сегодня поддержку у многих россиян, не безразличных к судьбе своей страны, мы всё равно не имеем права, а также достаточной мудрости и силы, вмешиваться так глубоко и непосредственно в дела России. Посткоммунистическая Россия должна найти свой собственный путь — или она никогда не обретет стабильность. Почему обязательно нужно думать, что третьего (четвёртого, пятого…) пути не существует? Запад начал с рынка и двигался по направлению к государственному регулированию и социальному обеспечению. Россия, наоборот, начинает с государственной экономики. Так пусть сама решает, в какую сторону ей идти! Где же наши хваленые демократизм и плюрализм?

Вопрос: Так Вы считаете, что США должны сидеть сложа руки? Проводить политику легкого пренебрежения по отношению к России?

Стивен Коэн: Я хочу, чтобы американская политика помощи российским реформам была гораздо более великодушной и гораздо менее эгоистичной, обусловленной и бесцеремонной. Сегодня многие силы в России признают необходимость маркетизации и приватизации. Разногласия возникают лишь по поводу того, как, как скоро и в каких размерах это нужно делать. И поскольку реформа признана основным направлением развития, при Ельцине или при других руководителях, давайте будем великодушно помогать издалека и позволим им самим решать. Многие русские экономисты понимают проблему гораздо лучше, чем блуждающие звезды из Гарварда, Стэнфорда, МВФ и других международных организаций, знающие мало или вообще ничего не знающие о России.