Чтение онлайн

Оба хохочут.

– До баб, алибо до денег он тепериче ныне шибко у нас охоч, опять-от Миколай...– возвращается успокоившийся целовальник к прежней теме разговора.

– Ну-у? – подстрекает кум.

– Ей-богу – ну, право. Он мне самому, жаль, что про бабье сказал: "На то,– говорит,– и гадина эвта на свете, чтоб ты ее, мол, приколол – не ползай! значит. Этта у нас по близости деревня есть такая, Жилиха прозывается; так там балованы таки девки все живут: ни комара тепериче, значит, даром тебя не ублаготворят, а все "рубь – челковой" ей подавай,– одно слово, как есть – настоящие городские шлюхи! Надо быть, это здешний исправник наш их так избаловал: они плуты все, братец ты мой, езжал из городу с чесной компанией,– тоже ребяты были "у черта лапу украли"; как нападут, бывало, так по деревне-то только гам стоял – шельмец-народ, одно слово! Наш-от поп тоже ерничал с ними не на поеной зуб. Расповадился он это, поп-то, в Жилиху за требами ездить, так есть, к примеру, кажинну неделю туды норовит, а деревня тепериче эта большая, только не село, значит – пять верст от нас всей и дороги-то к ней. Вот, братец ты мой, как приедет он туды – сичас ему кралю и проставят: был у него там эдакий благодатный мужичонок. Только у попа денег тепериче на руках скудно, ехать и велит домой, попадью все обират, весьма орудует; так он, парень, на каку музыку поднялся: разорвет рубь-от на четыре части да перва и всучит крале-то своей одну четвертушку,– прибежишь, мол, сама за другой-то краюхой. Та, известно, и вдругорядь прибежит: зачем ей рубь челковой терять? Так она к нему четыре раза за рублем и выбегает,– по шести суток, братец ты мой, травлялось проживать ему там из-за эвтого самого. Он про эту комедь-то крутологовскому смотрителю сам сказывал: "Мне, мол, эвто яичко-то, Николай Семеныч, по четвертаку обходится". Так есть, я тебе говорю, одно слово – чудила-мученик!

Общий хохот.

– Попадья-то, стало быть, в руках его держит? Т-а-ак...– замечает глубокомысленно кум.

– Только она-то будто проходу ему и не дает,– говорит целовальник, наливая себе с гостем еще по стаканчику,– а то бы, братец ты мой,– беда!.. потому человек он "его же не оплатеши". У попадьи с ним разговор недолог: за бороду а либо за волосенки оттаскает,– это у ней первосортно дело; ты спроси: месяц-от отчего у отца Миколая на маковке-то светит? – ее все грабли ходили...

– Злющая, надо быть?

– Я тебе говорю: как есть писаная смерть!

– Т-а-к... А сам-от он ее не обижат?

– Грехи-то тепериче, к примеру, в рай не пущают, а тоже бы надо, теребачку ей важную кабы задал: благочинным же его больше сморочил,– тоже водь за эвту комедь-от ряску-то у них потрошат. Сообразил?

– Т-а-ак...

– Она, к примеру, почище кого другова знает, какой дратвой сапог эвтот подшивать.

– Благочинный-то ихний сам что же глядит? – недоумевает кум, с наслаждением "дерябнув" из стаканчика.

– Благочинный-от, братец ты мой, туды же глядит, куды и наш заседатель,– в карман: всучил ты ему, примерно, хорошую сигнацию – лучше тебя человека нет. Мы вот тоже около эвтих делов-то не по опушке хаживали, а по самому, значит, полю, отражение имели,– наскрозь знаем, каку силу эвта всучка-то над начальством берет... то есть, да сигнацией-то ты как у бога за пазухой сидишь; одно слово – прелесть! Так ли, енарал?

– Оно тошно што...– шамкает как-то неопределенно совсем опьяневший солдат-нищий.

– Что, енарал? – видно, Рассушинское-то ядро, опричь головы, еще не по зубам твою милость съездило? – острит над ним целовальник, подражая движению кума насчет стаканчика.

Входит мизерный мужичок средних лет, озабоченно крестясь на медный образ в переднем углу, и кланяется на все четыре стороны, хотя живыми душами заняты всего только две.

– Онисиму Филиппычу добро здравствовать! – проговаривает вошедший, так потирая руками, как будто мерзнет сам.

– Что, дяденька, погреться? – спрашивает целовальник, приветливо кивая ему головой в ответ.

– Вестимо, Онисим Филиппыч, погреться...

– На "скавалдыжныя" алибо "прямиком"?

Мужичок с минуту застенчиво переминается.

– Коли милость твоя будет, отпусти уж нонче на "скавалдыжныя"...– выговаривает он, наконец, томительно почесывая затылок.

– Ах вы... купцы – народ! – произносит с некоторой досадой целовальник: – эдак и я с вами скавалдыжничать-то научусь...

– Под Миколу справлюсь – отдам...

– Знаю я, что ты парень-от верный, а все прямиком-то благонадежнее выходит было. "Соснячком" алибо "березнячком" принимать-то станешь?

– "Соснячку" отпусти, Онисим Филиппыч,– "березнячок"-от нонече нам не по капиталу...

– Што так, парень?

Мужичок, не отвечая, тяжело вздыхает.

– Вон у меня енарал, так он все "прямиком" разделывается, даром что сумку таскает...– говорит целовальник, в виде наказания указывая пальцем на зевающего во весь рост солдата.– Косуху тебе, поди? – спрашивает он, помолчав.

Мужик утвердительно трогает головой.

Целовальник на этот раз очень вяло раскупоривает посудину и также вяло ставит ее на стол перед мизерным мужичком: должно быть, и этого потребителя знает "наскрозь".– Лакай, дяденька, лакай! – говорит он при этом не то насмешливо, не то одобрительно.

Мужичок принимается после этого за свою косуху с такой старательностью и благоговением, с каким иногда набожная старушка приступает к разламыванию "вынутой за здравие" просфоры.

– Одначе, Онисим Филиппыч, навострился же ты...– замечает многозначительно кум:– это что у тебя еще означает "скавалдыжничать"-то?

– На скавалдыжные пить – значит в долг, а прямиком – на, мол, денежки, значит. Сообразил?

– Т-а-ак...

– Ты лучше, Онисим, расскажи куму-то, как отец Миколай-от Шабалина венчал...– относится вдруг целовальница к мужу, как (не разб.) с единственной своей фразой в целый вечер.

– А эвто точно што презанятная, братец ты мой, штука...– соглашается целовальник.– Перво выпить нам с тобой надо.

По немедленной ревизии хозяин, в прежнем (не разб.) оказывается так немного "благосклонным", что вслед же за ним на столе появляется новый раскупоренный полштоф уже с надписью: "сладкая померанцевая"...

– Будто мы с тобой, кум, в Померании побываем таким манером...– любезно объясняет целовальник значение этой краткой надписи, наливая стаканчики.– Какая эвто такая земля Померания, надо быть, мериканская, потому мериканец сахар любит.

Происходит молчаливое расследование неизвестной "земли": судя по виду кума, terra incognita очень ему нравится; целовальник же, как природный "мериканец", в этом случае знающий наперед ее усладительные свойства, не выражает на своем лицо ничего особенного.

– Насчет тепериче деньгу загребать – так поп наш безно сердит... то есть и-и! – приступает целовальник к новому рассказу, утирая губы рукавом своей рубахи,– Есть тут у нас купец – Шабалин прозывается; богатый мужик: тысчонок эдак, сказывают, тридесять, примерно, лежит у него в сундуке... одно слово – терка-мужик! Только эвто у них самое прошедшей зимой стряслось. Вздумалось ему, Шабалину-то, на старости лет, братец ты мой, без греха бабьи окорока свидетельствовать – жениться, значит; а годы-то у него тепериче, супротив законного строку, ушли, чтобы венчаться-то. Наш-от с благочинным эвто дело ему оборудовали – поделились, значит, промежду себя кусочком. Надо быть, сигнации тут больше дела-то работали. Ну, хорошо, а отец-от Миколай завсегды такую сноровку имеет, што, значит, за одно дело – одни деньги, а за друго – другие, и тепериче ты ему, значит, тут же в церкву деньги и принеси, коли у тебя дело какое в церкву. Вот, братец ты мой, хорошо – повенчались; Шабалин ему сичас десять рублев отвалил. Смотрит наш-от попина – посмеивается, а денег не берет.– Тебе, говорит, сколько лет-то, Лександр Фомич? – у Шабалина, значит, спрашивает.– В аккурате, мол, семьдесят два – это Шабалин-от ему, стало быть, отозвался. – Так ты што ж,– отец-то Миколай говорит,– десятилетним-от младенцем сказываешься? – на счет сигнации, значит, проповедует. А Шабалин-от и заупрямился – не дает больше двадцати... тоже скупердяга такая, што и-и! Торговались они, братец ты мой, порядошно-таки время (не разб.); так и уехали – не дождались, значит, результату. Так што ж ты думаешь? – Миколай какую распрелесть удрал: назад, гад, вас развенчаю... то есть я тебе говорю – эдакую скрозную бестию в помине поискать! А и дьячишка же у нашего попа – адютант, одно слово: знает, какую курицу жарить – посмеивается стоит. Шабалин-от думает: бог связал – не развяжешь; а отец Миколай-от говорит: эвта веревочка-то, мол, нашими руками скручивается,– разница, значит, у них выходит. Стоял стоял отец-от Миколай да ризу-то на левую сторону и надел; надел, братец ты мой,– верно!– вот, надо есть, Орина видела эвту самую ихнюю комедь...

– Как же! Я сама в управу ходила,– подтверждает целовальница безапелляционно.

– Как надел он эвто, парень, ризу-то навыворот, да как начал откачивать басиной-то своей: "Не благословен, мол, бог наш, не всегда, не ныне, и не присно, и не во веки",– так Шабалин-от так и "ошалел" на месте, где стоял; опосля, известно, опомнился – всучил ему сигнацию, каку требовалось... Отец Миколай-от крутологовскому смотрителю опосля сказывал, вдолги уже после свадьбы-то, а смотритель-то мне: по науке, говорит, тепериче так выходит, что ежели ты на семьдесят втором году венчаешься – семьдесят два рубля с тебя получки. Так вишь он, братец ты мой, каков у нас попина эвто-та... одно слово!..