Пруд гиппопотамов
Шрифт:
Я усадила мистера Ньюберри между собой и Эмерсоном. Поскольку мы с Нефрет являлись единственными дамами среди присутствовавших, надлежащий баланс между мужчинами и женщинами было невозможно соблюсти, и я вполне могла проигнорировать это правило, так как мне было чрезвычайно любопытно узнать, почему Эмерсон так увлёкся званым ужином, поскольку он вечно огрызался и возражал против подобных мероприятий. С тем же успехом я могла вообще ничего не предпринимать. Эмерсон не произнёс ни слова, которое дало бы мне хоть малейшую подсказку, и не намеревался обсуждать эту тему позже, когда мы остались наедине. Я была так недовольна им, что всерьёз подумывала отказаться реагировать на действия, предпринятые им, чтобы отвлечь меня. Но поскольку я знала, что отвлечение было не единственной причиной, по которой Эмерсон начал эти действия, отсутствие реакции выглядело бы детской обидой и мелочным поведением.
На следующее утро мы отправились на борт дахабии. Три дня миновали без особых происшествий, и ни словом никто не обмолвился ни о Человеке-Гиппопотаме, как его прозвала Нефрет, ни о таинственном мистере Шелмадине. И никаких тел, извлечённых из Нила. Так, по крайней мере, мне сообщил джентльмен из управления полиции, которого я как-то посетила днём, в то время как Эмерсон думал, что я наношу визиты. (Я действительно наносила визиты – в полицию. Я порицаю увиливание и прибегаю к нему только тогда, когда этого требуют обстоятельства.)
Моё отвращение к увиливанию заставляет меня добавить, что Али-суфраги тоже не извлекали из Нила по той простой причине, что Али никогда в реке и не был. Он вернулся к своим обязанностям на следующий день после того, как я заметила его отсутствие, и заявил, что захворал. Казалось, Али очень тронул мой интерес к его здоровью (хотя это не помешало ему запросить дополнительный бакшиш[62]). Сведения, которые он предоставил, не стоили дополнительного бакшиша (хотя это не помешало мне дать его, исходя из общих принципов). Он не видел, как наш посетитель уходил, и не заметил той ночью ничего необычного. Он был занят выполнением поручений и обслуживанием других гостей, находившихся в его ведении.
Весьма обескураживающе. Оставалось только надеяться, что вскоре произойдёт что-то интересное.
Однако удовольствие от того, что я снова на борту корабля, и неисчислимые обязанности, ожидавшие меня – вешать шторы, проверять запасы, обсуждать меню с поваром, инструктировать стюарда, как правильно приготовить чай – заставляли полностью погрузиться в пучину дел. Как и вспышки гнева и общего раздражения, преобладавшие среди членов экипажа и слуг. Начался месячный пост Рамадана[63]; между восходом и заходом солнца запрещается есть и пить, а воздержание, как я часто замечала, пагубно влияет на характер. Неумеренное ночное обжорство, начинавшееся после захода солнца, приводило к столь же неудачным последствиям. Всё это являлось частью жизни в Египте, и я привыкла справляться с этими трудностями.
Я пребывала в абсолютной уверенности, что через несколько дней Эмерсон пожалеет о своём решении и начнёт жаловаться на медлительность нашего прогресса. Вместо этого он организовал буксир, чтобы сопровождать нас. Никакой романтики, но уродливое маленькое судно было предпочтительнее старого обычая – приказывать членам экипажа тянуть дахабию на буксирных тросах всякий раз, когда ветер стихает. Тем более, что Эмерсон имел привычку раздеваться до пояса и присоединяться к команде, чтобы «поддержать бедолаг».
Он не жаловался. Но был полностью поглощён каким-то таинственным исследованием, занимавшим его весь день и чуть ли не полночи. К моему крайнему раздражению, он отказался обсуждать его со мной, бросив только:
– Всё будет разъяснено в надлежащее время, Пибоди. Я хочу привести аргументы в порядок, прежде чем представить их тебе. – Пришлось удовлетвориться и этим.
Когда мои обязанности позволяли, я сидела на верхней палубе. Пейзаж по пути из Каира к пирамидам достаточно однообразен, но зрелище берегов, медленно скользящих мимо, и чередование зелёных полей и живописных скал создаёт у зрителя настроение ленивого удовлетворения. Нефрет тоже проводила на палубе много времени, читая и занимаясь, а также, несомненно, мечтая о предметах, занимающих девушку её возраста. Оставалось только надеяться, что героем этих грёз являлся не подлый сэр Эдвард.
Стюарды боролись за привилегию обслуживать её. Она покорила их сердца, обращаясь с ними с той же улыбчивой вежливостью, с которой относилась ко всем (кроме Рамзеса – он вернулся к своим старым привычкам, чего и следовало ожидать, и Нефрет ответила так, как и следовало ожидать от неё). Всю свою жизнь она провела среди темнокожих людей. Одни из них были её слугами, другие – повелителями; одни – злодеями самого низкого пошиба, другие – самыми благородными из всех живущих. Нефрет знала то, что так и остаётся неведомо многим: любого следует ценить за его собственные достоинства, а бросающиеся в глаза физические характеристики не имеют ничего общего с характером.
Как бы я ни была занята, но не пренебрегала египтологическими изысканиями. Я приобрела известность своими переводами египетских сказок и легенд. И в этом году у меня появилась очередная работа, и каждый день я проводила в салоне несколько часов в компании Эмерсона (хотя вся получаемая мной помощь сводилась к набору невнятных ругательств, когда он оказывался в затруднении).
Воодушевившись собственным растущим умением переводить иероглифы, я решила попробовать свои силы в иератическом[64], рукописном шрифте, используемом на папирусе вместо декоративного, но громоздкого графического письма, которое использовалось на памятниках. Иератика выбранного мной папируса была особенно изящна и довольно близка по форме к иероглифам, но спустя трое суток после нашего отъезда я целый день ломала голову над очередной невразумительной закорючкой, и тут Эмерсон отбросил ручку, поднялся и заговорил:
– Как продвигается, Пибоди?
– Чудесно, – ответила я, небрежно скользя листом бумаги по одной из книг. Эмерсон подошёл ко мне и посмотрел через плечо.
– Иератика? Да ты авантюристка, моя дорогая. А мне казалось, ты вечно просила Уолтера транслитерировать подобные документы в иероглифы.
– Он был слишком занят в этом году, и я не хотела его отвлекать. Как видишь, просто замечательная иератика.
– Обычная иератика, – фыркнул Эмерсон, чьи интересы – раскопки, а не лингвистика. – Что за текст?
– «Апопи и Секененра»[65]. Я намерена, естественно, дать ему новое название: «Пруд гиппопотамов».
Эмерсон не ответил, поэтому я продолжила объяснять:
– Помнишь исторический контекст? Вторгнувшись, гиксосы завоевали большую часть Египта, но доблестные принцы Фив выступили против них. Затем правителю Фив, Секененре, пришло наглое послание от языческого царя из города Аварис, расположенного в сотнях миль севернее Фив: «Рёв гиппопотамов в твоих прудах мешает мне спать! Отправляйся на охоту и убей их, чтобы я мог отдохнуть».
– Достаточно вольное толкование, – сухо прокомментировал Эмерсон. Прежде чем я смогла помешать ему, он выдернул лист из моей руки. – А, ты заимствуешь из перевода Масперо.
– Я не заимствую у него, – с достоинством возразила я. – Я ссылаюсь и на эту, и на другие версии – просто чтобы сравнить одну с другой.
– Совершенно верно, – согласился Эмерсон. – Но не хочешь ли прервать работу? И послать за детьми, если не возражаешь. Нам пора провести небольшое совещание.
– Ах, в самом деле? Ты снизошёл до того, чтобы известить нас о наших будущих планах?