Чтение онлайн

Набравшись значительного опыта с Эмерсоном, я довольно аккуратно справилась с зашиванием раны. Давид не издал ни единого стона и не шелохнулся; находясь перед глазами своего деда, он бы не вскрикнул, даже если бы ему ампутировали ногу. К тому времени, как я закончила, он был в полуобморочном состоянии, а лоб Абдуллы обильно покрылся потом.

Мне не терпелось потрудиться над мальчиком с мылом и щёткой, но я решила избавить его от лишних усилий, пока он не отдохнёт. Несколько капель лауданума[111] (Давид был слишком слаб, чтобы сопротивляться) уверили меня в полноценности ожидаемого отдыха. Затем я приказала другим отправляться к себе.

– Но это и есть моя каюта, – возразил Рамзес.

– Верно. Можешь устроиться на диване в салоне.

– Если ты согласишься с моим предложением, мама, я предпочёл бы спать здесь, на полу. Таким образом…

– Тебе не нужно указывать на преимущества этого предложения, – резко прервала я (поскольку во вступительном предложении мне послышался оттенок сарказма). – Удачная мысль. В моём шкафу есть лишние одеяла. Разбуди меня, если будут какие-то изменения.

– Да, мама.

Я подождала, пока Нефрет ушла, а Эмерсон удалился вместе с Абдуллой, и только потом спросила:

– Тебе было больно, Рамзес? Будь откровенен, прошу. Если отрицание не соответствует действительности, то это глупость, а не отвага.

– Мне не было больно. Спасибо за вопрос.

– Рамзес…

– Да, мама?

Он напрягся, когда я обняла его, но не от боли, и через мгновение неуклюже обнял меня в ответ.

– Спокойной ночи, Рамзес.

– Спокойной ночи, мама.

Эмерсон ждал в коридоре.

– Что сказал Абдулла? – спросила я.

– Ничего. Он до умопомрачения переживает за мальчика, но слишком горд, чтобы признать это. Чёртов упрямый старый дурак; он ведёт себя скорее, как англичанин, чем египтянин! Арабы обычно не так сдержанно выражают свои эмоции. Если бы ранее он проявил большую привязанность к мальчику, Давид мог бы пойти к нему, а не сюда. Я готов принять объяснения Давида до определённого момента, но они не могут объяснить жестокость нападения на него. И я прошу тебя, Пибоди, не начинай выдумывать теории! У меня нет настроения выслушивать их, и я хочу поближе взглянуть на этот фрагмент настенной росписи. Дауд отнёс его в нашу комнату.

– Надеюсь, Дауд не вернулся в Гурнех? Я хочу, чтобы он...

– Ты считаешь меня полным идиотом? Он на палубе, за окном Рамзеса. Знаешь, Пибоди, сегодня вечером Рамзес показал себя молодцом, согласна? Надеюсь, ты сказала ему об этом.

– Мне не нужно было говорить ему об этом. Я только взгляну на Гертруду и присоединюсь к тебе.

Гертруда спала или притворялась спящей. Я направилась в нашу комнату.

– Она спит.

– Или притворяется спящей.

– Ах, – улыбнулась я, расстёгивая жакет. – Значит, и тебе в голову пришла такая возможность?

– Конечно. Сейчас я готов заподозрить всех и во всём. Что она делала на палубе в обмороке?

– Полагаю, она будет утверждать, что её разбудил предостерегающий крик Рамзеса, и что вид крови заставил её упасть в обморок. Я считаю, что мы должны уволить её. Либо она шпионка, и в этом случае опасна, либо невиновна, и тогда представляет собой досадную помеху.

Сняв верхнюю одежду, я надела халат прямо на бельё, чувствуя, что разумно быть готовой к действиям на случай, если меня вызовут ночью. Однако Эмерсон не обратил внимания на эту деятельность, которая обычно очень сильно интересовала его. Он наклонился над столом, изучая фрагмент росписи.

– Посмотри, Пибоди.

– О Боже! – воскликнула я. – Это король, Эмерсон, а не наша королева Тетишери. Немес[112] на голове и урей[113] на лбу…

– Именно. От картуша остались только следы, но, вероятно, это – муж Тетишери. Он будет изображён в её могиле, и, вероятно, там же появится и её внук Ахмос, если она доживёт до его правления и будет похоронена им.

– Конечно! – Я наклонилась, чтобы повнимательнее рассмотреть. – Красиво, правда? Я понятия не имела, что художники того периода были настолько опытными.

Эмерсон нахмурился и провёл пальцами по щеке.

– Я тоже. Это заставляет меня задуматься: если... О, дьявол, Пибоди, я не могу докучать тебе лекцией в такой поздний час. Сам факт того, что я не узнаю этот фрагмент, является достаточным доказательством того, что он исходит из необнаруженной гробницы.

– Конечно, дорогой. Смеем ли мы надеяться, что остальная часть гробницы украшена таким же образом?

– Неизвестно. Тем не менее, это, безусловно, часть большой картины. Ты искала то, что пробудит Эвелину? Я думаю, что это лежит перед нами.

– То есть, Эмерсон? – вскрикнула я. – Что ты имеешь в виду?

– Мы должны начать собирать команду, Пибоди. И нам необходим художник. Картер – превосходный копировальщик, но он не может быть освобождён от других обязанностей. Нам нужна Эвелина, и настало время возобновить карьеру, от которой она отказалась, когда вышла замуж за Уолтера[114]. Он нам тоже понадобится: обнаружатся надписи, а возможно, и папирусы. – Эмерсон зашагал по комнате, сверкая глазами. – Утром я отправлю телеграмму.

– Значит, ты предлагаешь это по собственным эгоистичным причинам?

Эмерсон остановился и серьёзно посмотрел на меня.

– Несмотря на то, что я считаю, что Эвелина обладает редким талантом проникновения в дух и в детали египетской живописи, сейчас ей требуется именно это – отвлечение внимания, тяжёлая работа, похвала. Однако она не согласится, если мы не убедим её, что она оказывает нам услугу. И убедить её в этом должна ты.

Слёзы восхищения затуманили мои глаза, когда я с любовью взглянула на Эмерсона. Он такой большой и громогласный, что даже я иногда забываю чувствительность и восприимчивость, которые он хранит глубоко в душе. Мало кто из мужчин так точно понял бы потребности женщины. (Безусловно, Эмерсону часто приходилось напоминать о моих потребностях, но его можно простить за веру в мою уникальность.) Он попал в самое яблочко. Тяжёлая работа, заслуженная признательность, проявление её данного Богом таланта и постоянная угроза опасности для остроты ощущений – вот что требовалось Эвелине, вот чего она тайно жаждала. Я вспомнила некий большой чёрный зонтик. Никто не знал, что Эвелина умеет с ним обращаться, пока она не пустила его в ход, чтобы обезоружить и поймать грабителя[115].

– Эмерсон, ты уловил самую суть, – призналась я. – Утром отправимся на телеграф вместе. Даже если мы не найдём гробницу...

– Мы найдём её, Пибоди.

– Как?

– Уже поздно, дорогая. Идём спать.

Я пробудилась на рассвете, воодушевившись, помимо своей обычной энергии, удивительными событиями, ожидавшими меня. Враги, приближающиеся со всех сторон, страдающий пациент, ожидающий моего внимания, Эвелина, которую нужно убедить – и королевская гробница, которую предстоит найти и спасти. Нам, вероятно, придётся сражаться с половиной населения Гурнеха, если – когда! – мы найдём её. Перспективы вырисовывались поистине восхитительные.

Оставив спящего Эмерсона, я поспешила в комнату Рамзеса, где обнаружила, что мальчишки не спят, и тихим голосом завела беседу – если её можно было назвать беседой, поскольку, по сути, говорил один Рамзес. После осмотра пациента я решила, что первым делом нужно его накормить. И попросила Рамзеса принести поднос. Это, казалось, изрядно удивило Давида. Видимо, он не привык к тому, что его обслуживают. Он ел с хорошим аппетитом, и когда он закончил, я объяснила, как намереваюсь поступить дальше.