Чтение онлайн

История Германии при Вильгельме II как известно становится весьма захватывающей, драматической историей блеска и нищеты, высотного полета и падения, но мы здесь рассматриваем не историю Германии, а историю Пруссии, и тут мы находим себя, когда достигнута эпоха Вильгельма, в затруднительном положении: ибо вдруг нет больше никакой прусской истории; что было некогда историей Пруссии и что в империи Бисмарка еще представляло определенный контрапункт к немецкой истории, в период времени между 1890 и 1914 годами стало несущественной провинциальной историей. Не то чтобы Пруссия, в особенности западно-немецкая Новопруссия, в которой располагались большие, ныне мощно расцветавшие немецкие индустриальные районы, были отлучены от процесса расцвета мощи Германии при Вильгельме: от индустриальной экспансии, от строительства флота, от "мировой политики". Просто теперь все это не имело ничего общего с Пруссией, с прусским государством, с прусскими традициями. И если есть еще что достойного упоминания о Пруссии в эту эпоху, так это поразительный процесс скрытого отмирания и внутренний раскол. Испытанная сила интеграции прусского государства теперь явно ослабела. Западно-германская Новопруссия восторженно принимала участие в подъеме Германии при Вильгельме, она ощущала себя при этом освобожденной и окрыленной. Но в "Старопруссии", Пруссии 1772 года, в юнкерской и крестьянской стране к востоку от Эльбы, которая в индустриальном государстве Германия неожиданно оказалась пониженной до статуса бедного родственника, вспомнили об утраченном праве первородства, начали культивировать собственный стиль поведения, впали в болезненную, ворчливую и брюзгливую словесную фронду по отношению к новому немецкому бытию, к пышности, к богатству, к мании величия. Кайзер, который столь явно забыл, что он собственно должен быть королем Пруссии, тоже не способствовал смягчению этой критики со стороны юнкерства. Можно понять эту критику. Действительно, в Германии Вильгельма было немало неприглядного хвастовства и чванства выскочек, от которых выгодно отличались старопрусские скромность и солидность. Прусские юнкерские офицеры и солдаты из крестьян действительно некогда поставили на ноги удивительное государство, а без этого государства не было бы Германской Империи, которая нынче столь высокомерно подминала его по себя. Как же это случилось? Разве не прусский премьер-министр собственной персоной наряду с этим должен был быть рейхсканцлером? Теперь вдруг неожиданно рейхсканцлер наряду с этой должностью занимал и должность прусского премьер-министра, в том числе и когда он был баварцем, как князь Хоэнлоэ, или мекленбуржцем, как Бюлов, или отпрыском франкфуртской семьи банкиров, как Бетманн-Хольвег, или снова баварцем, как Гертлинг, или даже членом правящей баденской династии, как принц Макс. Уже стало явно видно, что старая Пруссия, "к востоку от Эльбы [ Ostelbien]" — тогда появилось это выражение, — в Германской Империи, которая существовала благодаря ей, в короткие десятилетия превратилась в задворки, в провинцию, в "деревню". Да к тому же она жила за счет империи: её производство зерновых поддерживалось рентабельным только за счет высоких защитных таможенных пошлин, что удорожало хлеб для западно-немецких промышленных рабочих, а хозяйства к востоку от Эльбы, несмотря на это, были все в долгах. Бедная старая Пруссия!

Как уже сказано, эта старопрусская досада на империю времен Вильгельма II понятна, и позже, в свете катастрофы 1918 года, в ней видели пожалуй некую высшую мудрость. Если бы империя оставалась по-прусски умеренной! Но при этом упускают из вида, что в этой поздней прусской критике Вильгельма II скрывается также много не свойственной прусскому духу жалости к себе, немало эгоизма, да пожалуй и определенная косность. Вовсе не весь блеск времен Вильгельма II был фальшивым, и не все, что во времена императора пробуждалось к новой жизни — в экономике, в культуре, да и в политике — было плохим. В отношении свободного и широкого расцвета немецкого бытия в эти четверть века между 1890 и 1914 годами постоянное брюзгливое поношение, доносившееся из земель к востоку от Эльбы, звучало не как предупреждающий голос пророка, предрекающего беду, а скорее как сигнал о прусском упадничестве. А как же еще следовало его расценивать, когда в это же время во всех остальных германских государствах перешли к всеобщему и равному избирательному праву, Пруссия же упрямо цеплялась за свое отжившее и ненавистное трехклассное избирательное право из пятидесятых годов 19 века? И не были ли постоянные самолюбование и самовосхищение, которых Пруссия никогда прежде не знала в свои лучшие и сильные времена, по меньшей мере столь же скверны, как и пышность и чванство при Вильгельме II? "В наших верхних слоях общества", — писал Теодор Фонтане с тайной насмешкой в 1898 году, — "царит наивная склонность считать все "прусское" за высшую форму культуры".

Теодор Фонтане был и остается классиком прусской поэзии. Собственно говоря, он не был немцем, среди его предков преимущественно были французы, а был он отпрыском французских колонистов, для которых Пруссия была родиной со времен Великого Курфюрста — но он был пруссаком до мозга костей. Во времена своей юности певец Пруссии, в зрелом возрасте — летописец её войн и побед, её истории. Не существует на немецком языке более прекрасного, достойного прочтения и восхищения исторического романа, чем уже упомянутый "Перед бурей", настоящим героем которого является Пруссия. И в преклонные годы Теодор Фонтане стал прозорливым, скорбным и неподкупным критиком прусского упадничества. "Орёл " Non soli cedit" [65] с пучком молний в когтях больше не мечет их, и воодушевление мертво. Налицо движение вспять, давно умершее должно вновь расцвести. Это не сработает… Старые семьи становятся все популярнее, даже и сейчас. Но они растрачивают и попусту теряют эти симпатии, в которых все же все нуждаются, каждый человек и каждое сословие. Наши старые семейства сплошь и рядом страдают представлением, "что без них ничего не выйдет", что однако весьма ошибочно, поскольку и без них разумеется дела идут. Они не являются более столпами, на которые все опирается, они — это старая крыша из камня и мха, которая пожалуй еще тяготеет и давит, но не может защитить более от непогоды". Эти слова написаны в последнем и самом большом романе Фонтане, "Штехлин", своем прощальном произведении во всех смыслах. Это также прощание Фонтане с Пруссией.

Да, эпоха Вильгельма II, бывшая для Германии временем весны и подъема, для Пруссии была временем осени и прощания, Пруссия сходила вниз, и когда в 1918 году рухнул германский трон — беззвучно и без сопротивления, тем самым подтверждая свою невосстанавливаемость, — в одно мгновение показалось, что Пруссии настал полный конец.

Мы пропускаем здесь Первую Мировую войну, поскольку она не была прусской войной. Австрия, Россия, Германия, Франция, Англия и Америка, вступившие в войну в такой последовательности, — все имели свои причины для войны и военные цели. У Пруссии не было ни причин, ни целей в войне. Но Пруссия заплатила по счету за поражение Германии. Кроме Эльзас-Лотарингии, все германские территориальные уступки были за счет Пруссии: Позен и Верхняя Силезия, Данциг и польский "коридор", даже Северный Шлезвиг. И революция в Германии, последовавшая вслед за поражением, поставила вопрос о существовании Пруссии.

Не только лишь потому, что это была преимущественно западно-немецкая революция, которая охватила Берлин лишь под конец, а в собственно землях к востоку от Эльбы вообще ничего не происходило. Прежде всего по той причине, что Пруссия с династией Гогенцоллернов потеряла важнейший элемент, скреплявший её доселе как государство. Бисмарк, и в этом бывший пруссаком, в своих "Размышлениях и воспоминаниях" высказал положение, что не племенное родство, а династии были основой немецкой особой государственности и неминуемого германского федерализма. Это, если речь идет о Баварии, Вюртемберге, Саксонии и так далее, является довольно сомнительным тезисом, но для Пруссии оно верно. В 1918 и 1919 годах оказалось, что во всех прочих немецких землях остается живым сильное самосознание и без "исконных" династий. Только Пруссия без короля неожиданно оказалась перед проблемой, в затруднительном положении. В определенной степени она не знала, что ей теперь с собой делать; она была теперь совершенно готова свое вхождение в Германию, которое безмолвно происходило в сознании большинства её жителей уже во времена империи кайзера, оформить также и формально.

Прусское земельное Учредительное Собрание, которое было избрано одновременно с Веймарским национальным собранием в январе 1919 года (теперь, разумеется, по всеобщему равному избирательному праву), долго оттягивало начало работы над своей задачей. Для чего еще нужна прусская конституция наряду с германской? Для чего вообще Пруссия, ведь есть же Германия? Еще в декабре 1919 года — через год после революции, через четыре месяца после вступления в силу Веймарской Конституции — прусское земельное собрание 210 голосами против 32 сформулировало постановление, решающие фразы которого гласили: "Как самая большая из германских земель, Пруссия усматривает свой долг в том, чтобы по крайней мере произвести оценку того, не созрели ли уже предпосылки для создания германского единого государства. Исходя из этих соображений, земельное собрание поручает правительству государства тотчас же, еще до выработки окончательной конституции, побудить правительство рейха вступить в переговоры с правительствами всех германских земель о создании германского единого государства".

Таким образом, Пруссия была готова к самоликвидации, но ни одна из других земель Германии к этому не была готова, и таким образом из идеи единого германского государства ничего не вышло, и Пруссия волей-неволей вынуждена была мириться со своим уже нежеланным дальнейшим существованием в качестве государства.

В 1919 году были и другие планы по ликвидации Пруссии, которые сводились к созданию не единого германского государства, а германской федеративной республики. Ведь в союзном государстве было входящее в его состав государство Пруссия, которое само по себе было больше, чем все остальные земли, таким образом это было удвоение целого государства в уменьшенном издании, бросающаяся в глаза аномалия. Было предложено для сохранения федерализма разделить Пруссию на три или четыре удобных и более или менее однородных по этническому составу германских земли размером примерно с Баварию, как это было сделано позже в нынешней Федеративной Республике Германия с западной Пруссией. Аденауэр, бывший тогда обербургомистром Кёльна, в начале 1919 года обнародовал такое предложение для Рейнской области: она должна была отделиться от Пруссии — но не от рейха. В первой редакции конституции рейха было также предусмотрено разделение большого государства Пруссия на несколько новых земель.

Но теперь этого опять не желали пруссаки. Войти в германское единое государство — да, это казалось им своевременным и почетным; но позволить разделить себя на граждан Рейнской области, Вестфалии, Нижней Саксонии и жителей областей к востоку от Эльбы — это все еще шло вразрез с унаследованным инстинктом. Не для того в течение двух столетий прусские короли вели войны и трудились, не разгибая спины. И таким вот образом республиканцы Пруссии — социал-демократы, центристы и либералы, большинство собрания, учредившего конституцию и позже ландтага — наполовину против своей воли (германское единое государство было бы им больше по душе), наполовину из упрямства (не хотели они видеть Пруссию поделенной на части) — приняли наследство прусских королей.

Поднялся занавес к началу не подлежавшего отмене последнего акта прусской истории.

Как это принято для заключительного акта добротно выстроенной театральной трагедии, требовался еще раз "Момент последнего напряжения", обманчивой надежды, что быть может все еще закончится хорошо. Республиканская Пруссия неожиданно стала образцовой землей республиканской Германии. В отличие от Веймарской республики, которая за 14 лет сменила 13 рейхсканцлеров и никогда не достигала спокойствия при своих постоянно меняющихся коалиционных правительствах, Пруссия Веймарского периода в период с 1920 по 1932 год управлялась (лишь с одним кратким перерывом) одним и тем же премьер-министром, и управлял он хорошо. Отто Браун из Восточной Пруссии, "последний король Пруссии", без всякого сомнения был величайшим политическим талантом и сильнейшей политической личностью германской социал-демократии во времена Веймарской республики. Он удерживал свою партию и свою коалицию — всегда одну и ту же — в строгом порядке, он выигрывал все свои избирательные кампании, он предотвращал кризисы в Пруссии (в то время как в остальной части республики один кризис следовал за другим), и он проводил такие реформы, которые для его времени были эпохальными, как например известная прусская реформа школьного образования 1921 года, и, несколькими годами спустя, столь же либеральная реформа прусской системы отбытия наказаний заключенными. Гораздо более, чем Веймарская республика, республиканская Пруссия двадцатых годов стала как бы предвестником и образцом нынешней Федеративной Республики Германия: первым знаком того, что и немцы могут благоразумно обращаться с республиканскими институтами и демократическими правами на свободу. Курьезом является то, что пруссак Отто Браун еще в последний момент сделал совершенно оригинальное политическое открытие, которое с тех пор стало краеугольным камнем стабильности федеративной республики: конструктивный вотум недоверия, то есть такое условие, что парламент может убрать главу правительства лишь при условии, что он выберет другого на этот пост.

Эта мысль конечно же родилась по необходимости, как и большинство хороших мыслей. В 1932 году в Пруссии должны были состояться выборы, и можно было предвидеть, что национал-социалисты и коммунисты вместе образуют большинство — такое большинство, которое хотя и может свалить правительство, но не сможет образовать никакого совместного альтернативного правительства. Предвидя это, правительство Брауна в качестве последнего акта истекавшего в 1932 году срока полномочий прусского ландтага провело закон о конструктивном вотуме недоверия, и вовсе не является невероятным, что с его помощью правительство могло бы пережить волну нацизма, если бы условия в рейхе сложились бы по-иному. Ведь оно было сброшено не прусским ландтагом, а постановлением рейхсканцлера Папена от 20 июля 1932 года о ликвидации прусского государства (»PreuЯenstaatsstreich«). Эта дата обозначает фактический конец прусского государства. В этот день рейхсканцлер с полномочиями рейхспрезидента сместил прусское государственное правительство и объявил себя "рейхскомиссаром по Пруссии". Прусские министерства были заняты рейхсвером и от министров под угрозой применения силы потребовали освободить свои служебные помещения. Они уступили требованиям. Попыток сопротивления не было. Иск Пруссии в Верховный суд не имел успеха. С 20 июля 1932 года Пруссия получила практически такой же статус, как и Эльзас-Лотарингия в годы между 1871 и 1918: она стала "имперской землей", которая, не имея собственного правительства, неуклюже управлялась центральным правительством. Это был конец её самостоятельной государственности — конец Пруссии.

Это, что ни говорите, плачевный конец — не только краткого, но респектабельного республиканского последнего периода Пруссии, но и вообще прусской истории. Могло ли и должно ли было прусское правительство пройти его несколько более героически, не следовало ли на насилие ответить насилием — об этом и тогда много было споров, и по сей день еще спорят. Отто Браун и его министр внутренних дел, вестфалец Кард Северинг, вплоть до своей смерти придерживались того мнения, что их негероическое поведение было благоразумным и правильным. Сопротивление, пишет Отто Браун спустя долгое время после 1945 года в своих воспоминаниях, не только бы означало гражданскую войну, но и кровавое поражение. Прусская полиция не достигала численности рейхсвера, внутренне она не была готова к вооруженной борьбе против рейхсвера; у рабочих же не было оружия. Всеобщая забастовка при наличии 6 миллионов безработных была невозможна. Это все хорошо звучит. Однако остается все-таки впечатление бесславного отречения от самого себя — вследствие наскока, в котором все же несомненно скрывалась доля блефа. Ведь и Папен тоже не был в сильной позиции. Рейхсвер столь же мало был готов к гражданской войне, как и прусская полиция, и если бы Папену намекнули на возможность развития гражданской войны, то возможно он бы и отступил, как это действительно произошло через пару месяцев, когда ему были выставлены подобные наглые требования.