Чтение онлайн

Милостивые Государи! сказалъ Судья, обратясь къ присяжнымъ: вы призваны сюда Его Величествомъ для того, чтобы оправдать или обвинить Графа Ланицкаго, подозрваемаго въ оскорбленіи Величества. Графъ Варендорфъ наименованъ Адвокатомъ Государя; Баронъ Альбертъ Альтенбергъ есть Адвокатъ Графа Ланицкаго: онъ вызвался добровольно защищать обвиненнаго своего друга. Выслушавъ мннія и доказательства обоихъ Адвокатовъ, вы, милостивые Государи, должны произнести приговоръ свой, согласно съ совстію и убжденіемъ вашего разсудка. — Старшій между вами сообщитъ мн ваше мнніе въ одномъ только слов: невиненъ, или виновенъ; оно рѣ шитъ судьбу обвиненнаго.

Естьли произнесете слово невиненъ, то ему немедленно возвращена будетъ свобода; минутное заключеніе не должно оставить никакого на чести его пятна; Государь обязуется загладить оскорбленіе, невольно ему нанесенное. Но словомъ виновенъ осудите вы преступника на шестилтнее заключеніе въ крпость Шпандау — предупреждаю Барона Альтенберга, что и онъ равномрно лишенъ будетъ свободы, есть ли не найдетъ способа доказать невинности Графа Ланицкаго: съ этимъ только условіемъ дано ему позволеніе быть Адвокатомъ своего друга.

Судья замолчалъ, и Графъ Варендорфъ, Королевскій Адвокатъ, приближась къ судейскому столу, началъ говоришь слдующее: „Милостивые Государи! съ горестію приступаю ко исполненію важнаго, возложеннаго на меня долга. Обязанность обвинителя ни въ какое время пе можетъ быть обязанностію пріятною; но она и тягостна и печальна, когда; имвъ чувствительное и нжное сердце, принуждены бываемъ называть преступникомъ такого человка, каковъ молодой Графъ Ланицкій, знатный именемъ, уважаемый и любимый въ обществ, имющій образованный и острый умъ, благородное сердце и качества любезныя! Знаю, что буду обвинять Графа Ланицкаго въ присутствіи его друзей; въ присутствіи почтенной его матери, украшенной всми добродтелями женскаго пола, и въ эту минуту еще боле для всхъ насъ драгоцнной, по тому ужасному нещастію, которое постигнетъ ее въ лиц милаго сына.“

„Не сомнваюсь также и въ томъ, чтобы вы не чувствовали искренняго почтенія къ молодому Барону Альтенбергу, который, не ужасаясь долговременнаго заточенія, готовится оправдывать преступника. Я уважаю необыкновенныя качества Барона Альберта; удивляюсь его неустрашимости, но сожал;ю, что первое дло, въ которомъ ршился онъ взять сторону обвиненнаго, представляетъ великодушнымъ усиліямъ его столь мало успха. Увренъ однако, что сладкое чувство исполненія должности поддержитъ его въ сей трудной и, смю сказать, неравной борьб: что можетъ быть пріятне имени защитника, и защитника своихъ друзей, хотя они и виновны? — И я, милостивые Государи, представляюсь передъ глаза ваши, какъ безпристрастный защитникъ друга. Такъ, Фридрихъ Великій позволяетъ мн именоваться его другомъ. Превосходя во всемъ другихъ Государей, онъ презираетъ низкую лесть, провозглашающую его Богомъ и ищетъ искренности въ сердц друзей, которые напоминаютъ ему, что онъ человкъ. Щастливы повинующіеся держав его и защищаемые его законами! но щастливе несравненно т, которые замчены его взоромъ, которые удостоены его дружбы! Увы! молодой Графъ Ланицкій добровольно лишилъ себя щастія быть избраннымъ другомъ Великаго Фридриха. Безъ сомннія, милостивые Государи, вамъ извстно, какое уваженіе оказываетъ Его Величество Графин Ланицкой, матери обвиненнаго — уваженіе которое ни мало не уменьшилось отъ странныхъ поступковъ сына. Августъ Ланицкій, родомъ Полякъ, получилъ воспитаніе въ Потсдамской школ, вмст съ благороднйшими людьми Пруссіи. Кто могъ бы вообразить, чтобы воспитанникъ такихъ Учителей и сынъ такой матери не имлъ отлично высокихъ чувствъ, не былъ отличенъ въ своихъ поступкахъ, и боле нежели другіе надялся на него Фридрихъ Великій, который умлъ замтить въ немъ качества необыкновенныя и всегда простиралъ къ нему отеческую свою руку? Нужно ли доказывать, что обвиненный иметъ характеръ слишкомъ пылкій? — давно ли великодушный Монархъ принужденъ былъ извинятъ его дерзость и пренебречь оскорбленіе, молодымъ человкомъ ему нанесенное? Но чемъ же Графъ Ланицкій заплатилъ великодушному своему Государю за снизходительную кротость его? Неблагодарностію и предательствомъ, тмъ боле ненавистными, что они дйствовали скрытно! Вы знаете, какою необузданною свободою пользуются въ Пруссіи дерзкіе сатирики, любимые чернію, которую забавляютъ они своими насмшками на счетъ ея правителей: взгляните на стны замка Санъ-Суси, покрытыя ругательными пасквилями безименныхъ авторовъ: производятъ ли они какое-нибудь чувство негодованія въ душ великаго нашего Монарха? Не трудно было бы открыть дерзновенныхъ ругателей… Фридрихъ отмщаетъ имъ презрніемъ! Но естьли ругательства людей неизвстныхъ и низкихъ не могутъ быть для него ощутительны, то черная неблагодарность друзей, близкихъ къ его сердцу, дйствуетъ на него тмъ сильне. Возможно ли оставить ее безъ наказанія? возможно ли пренебречь оскорбленіе, нанесенное такимъ человкомъ? который, за нсколько минутъ, лежалъ y ногъ прогнваннаго имъ Государя, исполненный раскаянія, обливаясь слезами любви, въ жару благодарности, удивленія, восторга? Таковъ поступокъ Графа Ланицкаго! — Представляю вамъ мои доказательства, и моихъ свидтелей.

Графъ Варендорфъ указалъ на. Прусскую вазу, и на двухъ свидтелей: надзирателя мануфактуры и стараго жида. Присяжные прочли на ваз; слово тиранъ, сличили его съ другими словами надписи, и нашли въ почеркъ совершенное сходство. Сильное негодованіе изобразилось на лицахъ слушателей. Графъ Варендорфъ веллъ приближиться жиду. Наружность его имла въ себ что-то необыкновенное и отвратительное; онъ былъ чрезвычайно сухъ и прямъ; голова его была неподвижна, но глаза бгали и сверкали; казалось, что этотъ человкъ всегда имлъ въ душ безпокойство, о чемъ-то заботился, хотлъ все видть, досадовалъ, что не имлъ назади глазъ. Видъ его былъ смлый, но онъ оглядывался по сторонамъ, когда начиналъ говорить, и голосъ его, чрезвычайно непріятный и охриплый, дрожалъ; этотъ человкъ назывался Саломономъ. Поклявшись Тальмудомъ, что онъ не лжесвидтель, онъ началъ отвчать слдующимъ образомъ на вопросы Графа Варендорфа:

Графъ. Знаешь ли эту вазу?

Саломонъ. Знаю.

Графъ. Гд и когда ты ее видълъ? Объяви присяжнымъ все, что теб, въ отношеніи ней, извстно!

Саломонъ. Я видлъ ее въ первой разъ въ Санъ-Суси, перваго числа сего мсяца, въ однннадцатомъ или двенадцатомъ часу вечера — не могу точно назначить времени. —

Графъ. Что нужды! продолжай. По какому случаю замтилъ ты эту вазу? Подумай хорошенько; не забудь ни одного обстоятельства: всего важне, чтобъ господа присяжные знали настоящее положеніе дла!

Саломонъ. Я получилъ эту вазу изъ рукъ Его Величества, которому угодно было, чтобы я, увернувши ее, положилъ въ ящикъ для отсылки во Францію; будучи охотникъ до рдкихъ вещей, я началъ внимательно ее разсматривать. Вотъ платокъ, которымъ я стиралъ съ нее пыль. Замтивъ надпись: во славу Фридриха Великаго, написанную блою краскою по синему полю, и желая разсмотрть ее лучше, я началъ обтирать ее мокрымъ платкомъ; но къ удивленію своему примтилъ, что синяя краска, подъ самою надписью, стиралась и приставала къ платку; — я началъ тереть сильне, оттеръ всю краску, и ясно увидлъ слово тиранъ. О Авраамъ! воскликнулъ я отъ удивленія. — Что сдлалось съ тобою, Саломонъ? спросилъ Его Велячество, который въ эту минуту стоялъ позади меня. Ты врно усталъ, и хочешь пригласить отца Авраама къ себ на помощь? Я не могъ отвчать ни слова; удивленіе сковало мой языкъ; глаза мои были неподвижно устремлены на слово тиранъ; я не позволялъ себ имъ врить и безпрестанно перечитывалъ надпись: во славу Фридриха, Великаго тиpaнa. Волосы становились на головъ моей дыбомъ. — Его Величество, не дождавшись отъ меня отвта, взялъ изъ рукъ моихъ вазу, прочиталъ надпись и вышелъ изъ Галлереи, не сказавши ни слова. Боле ничего не могу объявить почтенному Собранію.

Саломонъ поклонился и хотлъ выдти изъ залы, съ позволенія господина Варендорфа; но Альбертъ требовалъ, чтобы онъ остался, желая сдлать ему допросъ въ свою очередь. Саломонъ слъ на скамйку. Кликнули другаго свидтеля, главнаго смотрителя надъ Королевскою фабрикою, и Графъ Варендорфъ началъ допрашивать его слдующимъ образомъ:

Графъ. Видлъ ли ты надпись, сдланную на Прусской вазъ?

Надзиратель. Видлъ.

Графъ. Можешь ли ее вспомнить?

Надзиратель. Могу: во славу Фридрихаса Великаго тирана.

Графъ. Извстно ли теб, кто сдлалъ эту надпись?

Надзиратель. Думаю, что Графъ Ланицкій.

Графъ. Можешь ли сказать, почему такъ думаешь?

Надзиратель. Софія Мансфильдъ, та самая Художница, которая разписылала вазу, при мн просила Графа Ланициаго, имющаго прекрасный почеркъ, сдлать вмсто ея надпись на вазъ, которая не была еще обожжена. Молодой Графъ исполнилъ требованіе Софіи; я самъ видлъ, какъ онъ взялъ въ руки вазу, какъ написалъ на ней надпись, какъ отдалъ ее тому изъ мастеровыхъ, которому поручено было поставить ее въ горнъ — мастеровой немедленно вынесъ ее въ ближнюю залу, и вроятно въ ту же минуту поставилъ на огонь.

Графъ. Но видлъ ли ты вазу въ ту минуту, какъ вынули ее изъ горна, и замтилъ ли слово тиранъ?

Надзиратель. Я видлъ ее спустя нсколько часовъ посл, читалъ надпись; но слово тиранъ, закрытое синею краскою, не было еще тогда примтно; я самъ отвозилъ ее въ Санъ-Суси. Дни черезъ два Государь призывалъ меня къ себ, показывалъ мн надпись, но я не могъ, и теперь не могу сказать, какимъ образомъ явилось въ ней слово тиранъ: оно не могло быть приписано посл обозженія вазы, a разв только прикрыто синяю краскою. Я думаю, что оно написано Графомъ Ланицкимъ, и вотъ причины, заставляющія меня такъ думать: ему поручила Софія Мансфильдъ сдлать вмсто ея надпись; слово тиранъ написано такимъ же точно почеркомъ, какъ и другія; Графъ Ланицкій при мн, въ другомъ случа, называлъ Государя тираномъ. — Надзиратель пересталъ говорить; Альбертъ просилъ и его также не выходишь изъ залы. Оставалось допросить еще двухъ свидтелей: того ремесленника, которому Графъ Ланицкій отдалъ вазу, сдлавши на ней надпись, и того, который долженъ былъ поставить ее въ горнъ. Одинъ объявилъ, что онъ, по требованію обвиненнаго, тотчасъ отнесъ вазу въ ближайшую залу, въ которой находятся горны, и что въ это время ни одинъ человкъ къ ней не прикасался; другой утверждалъ, что онъ поставилъ вазу въ горнъ, вмст со многими другими, и что онъ не отлучался отъ огня ни на минуту. Симъ кончились допросы Графа Варендорфа, который сказалъ, что не считаетъ за нужное подтверждать словами доказательсетва явныя; что онъ желаетъ искренно видть Графа Ланицкаго оправданнымъ; что самъ Великій Фридрихъ почтетъ торжествомъ пріятнымъ, естьли преступнику, имъ обвиненному и прежде ему любезному, возвращена будетъ невинность, a съ нею и дружба его Монарха.

Альбертъ, скромный, но въ то же время мужественный и твердый, выступилъ на средину залы. Графъ Ланицкій, который сидлъ спокойно во все продолженіе Варендорфова допроса, поблднлъ, когда увидлъ Альберта, идущаго опровергать его обвинителей. Графиня, блдная какъ смерть, неподвижно смотрла на Альберта: вся душа ея заключена была во взорахъ. Страшная тишина царствовала въ собраніи; казалось, что нжное чувство матери овладло сердцами зрителей; вс втайн желали успха Альберту, неустрашимому, великодушному Альберту, который одинъ имлъ наружность спокойную и былъ заране увренъ въ своей побд.