Чтение онлайн

„Нe хочу, милостивые Государи, сказалъ Альбертъ, разтрогать чувствительности вашей изображеніемъ сильнаго моего чувства, которое долженъ напротивъ усмирить: ибо, для убжденія васъ въ невинности моего друга, имю нужду въ спокойствіи духа, въ холодной прозорливости разсудка. Убдишь васъ — единственная моя цль! Не хочу прибгать къ украшеніямъ краснорчія, изобильно разсыпаемымъ передъ судилищемъ законовъ, и часто ослпительнымъ для безпристрастія судей — средства сіи не нужны для оправданія невинности, унизительны для ея защитника, оскорбительны для Судіи правосуднаго. Такъ думая, милостивые Государи, не позволю себ сказать ни слова въ похвалу великодушнаго и правосуднаго нашего Монарха. Похвала въ устахъ предателя, или въ устахъ того, кто защищаетъ подозрваемаго въ предательств, не можетъ быть достойною ни Государя великаго, ни славнаго и благороднаго народа. Естьли увритесь, милостивые Государи, что имя предателя неприлично обвиненному моему другу; то отъ него зависитъ, не словами, но дломъ доказать благодарность свою Монарху, который позволилъ ему избрать судей своихъ между своими ровными. Я твердо надюсь, что судіи его могутъ быть убждены единою только истинною, не украшенною, но очевидною. Скажу имъ, что обвинители Графа Ланицкаго не представили ни одного положительнаго доказательства; ни одинъ изъ свидтелей не говорилъ и не можетъ сказать, чтобы онъ видлъ, какъ обвиненный писалъ слово тиранъ. Первый изъ нихъ, жидъ Саломонъ, объявилъ намъ только то, въ чемъ мы, и безъ его свидтельства, сами собою могли бы увриться, что въ надписи заключается слово тиранъ. Онъ первый стеръ синюю краску своимъ платкомъ: это такое обстоятельство, на которое не нужно обращать вниманія; оно правдоподобно, и слдственно можетъ быть принято за истинное. Но Графъ Варендорфъ и Саломонъ, при всей своей проницательности, не доказали намъ, чтобы существовала тсная, необходимая связь между платкомъ, краскою и мнимымъ преступленіемъ Графа Ланицкаго. Жида Саломона смнилъ надзиратель фабрики. Сначала я опасался, чтобы слова его, боле достойныя уваженія, не произвели наконецъ сей нужной, недостающей обстоятельствамъ нашего дла связи, безъ которой не можетъ быть очевидно преступленіе обвиненнаго. Но этотъ почтенный человкъ объявилъ намъ только то, что онъ слышалъ, какъ одна женщина, имющая дурной почеркъ, просила Графа Ланицкаго сдлать вмсто ея надпись на ваз, что онъ видлъ, какъ обвиненный писалъ — но что имянно писалъ, о томъ ни слова, хотя вроятно, что слово тиранъ имъ написано, и вроятно потому, что никто, кром его, (такъ думаетъ по крайней мр свидтель) не прикасался къ ваз; что надпись написана вся однимъ почеркомъ, и что наконецъ обвиненный, при другомъ случа, осмлился наименовать Государя своего тираномъ. Повторяю собственныя выраженія свидтеля для того, чтобы доказать вамъ, милостивые Государи, что ни одно изъ нихъ не можетъ быть принято за обвиненіе положительное. Желая уврить васъ, что слово тиранъ не могло быть ни кмъ инымъ написано, какъ молодымъ Графомъ Ланицкимъ, представляю вамъ еще двухъ свидтелей: ремесленника, отнесшаго вазу въ горнъ, и ея обжигателя. Первый утвердительно сказалъ, что при перенос вазы изъ мастерской въ ту залу, въ которой находятся горны, не трогалъ ее никто; другой утверждалъ клятвенно, что ни одинъ человкъ не приближался къ вазъ съ той самой минуты, въ которую она вынута была изъ горна; но сей послдній сказывалъ ли, что не было никакого промежутка между тою минутою, въ которую получена имъ ваза и тою, въ которую ока поставлена въ горнъ для обожженія; великъ ли былъ этотъ промежутокъ, и гд между тмъ находилась ваза? Спрашиваю; осмлится ли свидтель утверждать, что въ это время никто не прикасался, или не могъ къ ней прикоснуться? Короче, милостивые государи, вы видите ясно, что преступленіе друга моего не подтверждается никакимъ положительнымъ доказательствомъ.

Вамъ извстно, милостивые государи, что въ случа недостатка доказательствъ явныхъ и положительныхъ, надлежитъ прибгать къ возможностямъ. Вс т, которыя представлены вамъ почтеннымъ Адвокатомъ Его Величества въ подтвержденіе вины моего друга, признаны отъ васъ за убдительныя; прошу сравнишь ихъ съ тми, которыя представляю я въ доказательство, что Графъ Ланицкій не можетъ быть виновенъ. Я хочу говорить о его воспитаніи, характер, ум и сердц: не должно ли предположить, что онъ или закоренлый злодй, или безсмысленный глупецъ, чтобы признать его способнымъ въ такому низкому и вмст безразсудному поступку? Онъ иметъ чрезвычайно живый характеръ; искренность его бываетъ слишкомъ часто неосторожна; и въ минуту сильнаго движенія онъ можетъ позволишь себ то, въ чемъ вроятно самъ будетъ разкаяваться черезъ минуту: въ доказательство представляю вамъ прежній проступокъ его — проступокъ, забытый столь милостиво Монархомъ, имъ оскорбленнымъ. Можноли вообразитъ, чтобы одинъ и тотъ же человкъ былъ въ одно время и столь прямодушенъ и столь коваренъ? И кто изъ васъ, милостивые государи, повритъ, чтобы снисходительность великодушнаго Фридриха не произвела никакого впечатлнія на душ моего друга? Такая нечувствительность несовмстна съ доброю и пылкою душею… a другъ мой истинно добръ и чувствителенъ! Обратите глаза на блдную, трепещущую мать его, на горестныхъ его друзей — безпокойныя лица и слезы ихъ доказываютъ ли, что обвиненный иметъ изпорченную душу? Но, милостивые государи, на минуту похитимъ y Ланицкаго его сердце…. кто изъ насъ отважится утверждать, что онъ или иметъ ограниченный умъ, или сумасшедшій? Вы слышали уже, что Фридрихъ Великій замтилъ въ немъ дарованія необыкновенныя, и умъ проницательный! не усплъ онъ вступить на поприще честей, какъ сдлался уже близокъ къ своему Государю: однимъ только отличнымъ поведеніемъ сохранилъ бы онъ любовь Монарха, повелителя своего и Друга — чему же, напротивъ, приноситъ онъ на жертву и надежды свои, и будущую славу, и щастіе своей матери? Непостижимому, безразсудному удовольствію написать одно слово! Милостивые государи, или надобно подумать, что Графъ Ланицкій былъ увлеченъ сумазброднымъ, непобдимымъ желаніемъ написать слово: тиранъ; или никакъ не можетъ быть понятно, для чего и съ какимъ намреніемъ изобразилъ онъ его на ваз! Для тоголи, чтобы открыть Французамъ, что Фридрихъ тиранъ? Но человкъ, самаго ограниченнаго ума, нашелъ бы множество способовъ, дйствительнйшихъ, врнйшихъ, и безъ сомннія не выбралъ бы имянно того, которой въ минуту могъ обнаружить передъ глазами самаго Монарха его ненавистное предательство! И такъ утверждаю, что нтъ никакой вроятности, чтобъ Графъ Ланицкій, въ его положеніи, съ его умомъ и сердцемъ, сдлалъ такой поступокъ, который всякимъ безпристрастнымъ судьею долженъ быть признанъ за невозможный морально. И я не имлъ никакого инаго убжденія въ невинности друга моего, когда ршился его защищать, отдавши въ залогъ собственную мою свободу. Но Богъ, хранитель невинности, наконецъ просвтилъ совершенно мой разсудокъ! Я увренъ, я утверждаю, что другъ мой обвиненъ несправедливо, Позвольте представить доказательства мои на ваше разсужденіе.

Альбертъ кликнулъ свидтелей. Первый изъ нихъ, ремесленникъ, которому Ланицкій поручилъ отнести вазу въ ту залу, гд находились горны, объявилъ, что онъ не отдавалъ ее обжигателю изъ рукъ въ руки, a напротивъ поставилъ вмст съ другими фарфоровыми вещами на доску, лежавшую на столъ y самаго горна.

Альбертъ. Увренъ ли ты, что ваза поставлена была точно на доску, a не на столъ?

Свидтель. Увренъ. Это обстоятельство памятне для меня отъ того, что я едва-было не уронилъ вазы на полъ. Оплошность моя сдлала меня осторожнъе: я взялъ вазу въ объ руки и бережно поставилъ ее на доску — на доску, a не на столъ!

Альбертъ. Довольно. Боле ничего не желаю отъ тебя слышать.

Кликнули другаго свидтеля. То былъ смотритель надъ горнами. Альбертъ спросилъ y него: видлъ ли ты этаго человка, который утверждаетъ, что ваза была поставлена имъ на доску, лежавшую на стол, близъ самаго твоего горна? И увренъ ли ты, что онъ точно поставилъ ее не на столъ, a на доску?

Свидтель. Видлъ и увренъ.

Альбертъ. Можешь ли сказать, почему ты такъ въ этомъ увренъ?

Свидтель. Я помню, что этотъ человкъ, ставя на доску свою вазу, воскликнулъ: ахъ! Фрицъ, я едва не разбилъ этой проклятой вазы въ дребезги! Вотъ она, въ цлости; прими ее отъ меня руками. Я оглянулся и увидлъ вазу, стоящую на доск.

Альбертъ. Не можешъ ли вспомнишь какихъ нибудь другихъ оботоятельствъ?

Свидтель. Помню только то, что онъ сказалъ мн: поставь эту вазу въ горнъ! на что я ему отвчалъ: еще не время! печь не совсемъ разгорлась! я поставлю ее вмст съ другими.

Альбертъ. И такъ она не тотчасъ по принесеніи была поставлена въ горнъ?

Свидтель. Нтъ. Я сказалъ уже вамъ, что печь не довольно была разжжена.

Альбертъ. Сколько же времени стояла она на стол?

Свидтель. Не знаю, не могу опредлить этаго точно — десять, двадцать или тридцать минутъ; но не боле!

Альбертъ. Очень хорошо. Но въ эти двадцать или тридцать минутъ ты безъ сомннія не спускалъ съ нее глазъ?

Свидтель. Напротивъ, милостивый государь, я не имлъ никакой нужды на нее смотрть: она стояла y мста.

Альбертъ. Но помнишь ли, гд она стояла въ ту минуту, какъ ты пришелъ за нею для помщенія ея въ горнъ?

Свидтель. Помню! Она стояла не на доск yже, a на стол.

Король сдлалъ выразительное движеніе рукою. Все общество обратило на него глаза. Альбертъ продолжалъ: не обманываешься ли? Подумай!

Свидтель. Не обманываюсь, милостивый Государь! Ваза была на стол, a не на доск — это врно.

Альбертъ. Теперь скажи мн: входилъ ли кто нибудь въ твою горницу въ то время, какъ ваза стояла еще на доск?

Свидтель. Не думаю. Тогда былъ часъ обда. Работники разошлись; я одинъ остался подлъ печи, для надзиранія за огнемъ.

Альбертъ. Но кто же поставилъ вазу на столъ?

Свидтель. Не знаю, только не я!

Альбертъ. Слдовательно кто нибудь другой? Подумай хорошенько.

Свидтель. Многіе могли входить въ горницу и выходить изъ нее, но я не замтилъ ни одного человка, будучи занятъ своимъ огнемъ… Но… погодите… кажется… такъ точно! Жидъ Саломонъ приходилъ спрашивать y меня, куда двалась Софія Мансфильдъ? Онъ бралъ въ руки вазу, и онъ-то вроятно переставилъ ее съ доски на столъ. Онъ что-то говорилъ о надписи, о стихахъ… не могу имянно вспомнить, о чемъ! Я худо его слушалъ, будучи занятъ, какъ я уже сказывалъ, своимъ горномъ,

Альбертъ. Довольно. Поди.

Третій свидтель былъ женихъ Софіи. Мансфильфъ, задержанный по приказанію Фридриха въ Берлин, и разлученный съ своею невстою при самомъ олтаръ Божіемъ. Онъ объявилъ, что видлся съ Софіею въ самый тотъ день, въ который, отдлавши свою вазу, она отдала ее обжигать на фабрику. Софія сожалла, что онъ, пришедши поздно, не могъ видть ея работы. Но я — продолжалъ свидтель — будучи въ великомъ нетерпніи, и надясь увидть вазу, прежде, нежели она поставлена будетъ въ печь, побжалъ на фабрику; y самаго входа встртился со мною Жидъ Саломонъ, который, сказавъ мн, что ваза уже въ печи, взялъ меня подъ руку, почти насильно повелъ съ собою, и началъ говорить о тхъ деньгахъ, которыя Софія поручила ему переслать въ Саксонію.

Альбертъ. Какія это деньги? Разв Софія занимала ихъ y Жида Саломона!

Свидтель. Напротивъ. Саломонъ долженъ былъ Софіи за нкоторыя картинки, писанныя ею на стекл, по его заказу. Въ слдствіе ихъ договора, Жидъ Саломонъ обязанъ былъ пересылать эти деньги въ Саксонію къ родственникамъ Софіи, которыхъ она содержала своею работою.

Альбертъ. Точно ли эти деньги доставлены были родственникамъ Софіи?

Свидтель. Нтъ. Я третьяго дня получилъ отъ невсты моей письмо, въ которомъ она увдомляетъ меня, что Саломонъ ее обманулъ, и требуетъ, чтобы я принудилъ его заплатить ей деньги.

Альбертъ. Слдовательно Жидъ Саломонъ иметъ не весьма строгія правила честности. Но прежде не говорилъ ли онъ чего нибудь съ тобою о возвращеніи Софіи въ Саксонію?

Свидтель. Говорилъ, и не однажды. Изъ всхъ его разговоровъ могу заключить только то, что онъ весьма желалъ оставить ее въ Берлин, дабы воспользоваться ея дарованіемъ. За недлю передъ тмъ, какъ Его Величество наименовалъ Софіину вазу Прусскою, я встртился съ нимъ на улиц и сообщилъ ему надежду свою скоро возвратиться съ моею невстою въ Саксонію. Онъ нахмурился и отвчалъ: это еще не врно.