Чтение онлайн

Я значит, тогда и вздохнул, да куда громче, чем надо бы. Вот нет чтобы затаиться, да тихой сапой в сторонку, в сторонку... дернуло же меня...

Двое замерли посреди усыпанного снегом перелеска. Он и она.

— Кто там?! — встревоженно прозвучал женский голос. Потом из-за серебристого ствола показалась встревоженная бледно-алая дикобразья мордочка.

— О... это ты, — теперь вздохнула уже она.

Он хмыкнул. Не то чтобы особо неприветливо, скорее так... по привычке. Ну не мог молодой веселый характером бобер долго на кого-то дуться, и вообще сохранять мрачность. Так что хмыкнул он вроде бы и сердито, но в то же время не слишком.

— Чет вы мне не это... не рады. Вот.

— Я... Извини. Я вовсе не хотела... — так и не договорив, она смолкла.

Снег осторожно ложился тяжелыми, чуть влажноватыми хлопьями, пока они молча смотрели друг на друга. Наконец один из них пошевелился, переступив с места на место и тихий шорох сминаемого снега разрушил хрупкое молчание.

— Ну да, — совершенно невпопад сказала она, пытаясь улыбнуться, хотя ее взгляд все равно оставался чуть тревожным. — То есть... что привело тебя сюда?

— Да так... — бобер поворошил валенком свежий снежок, — ноги размять хотел, погрызть чего-нибудь...

— О... — теперь уже она трогала разузоренной всеми оттенками алого босой ногой снежинки. — Я... тоже. Если хочешь, я могу...

— Да ладно уж, — буркнул он, — чего уж там, еще не хватало, женщин прогонять. Сам прогуляюсь.

Бобер уже налал поворачиваться, но она почти вскрикнула:

— Нет! Пожалуйста, подожди! Пожалуйста!

Он остановился, вздохнул, на миг закрыв глаза... И вновь хлопья снега тихо-тихо укрывали тропинку меж так и не вышедшей из-за дерева Паскаль и Мишелем.

Наконец она решилась и шагнула в сторону, показавшись полностью. Такая же, как в тот раз, такая же стройная, такая же...

— Нет! — почти в голос выдохнул юноша. И продолжил, но уже мысленно: «Нельзя мечтать о том, чего все равно не будет!»

Тем временем она оперлась плечом о ствол дерева, сведя лапы вместе, и зябко потирая ими друг о друга. Потом Паскаль вдруг шмыгнула носом и часто заморгала — казалось она вот-вот заплачет.

Мишель тоже прислонился спиной к стволу молодой осины, стволу чуть подавшемуся под тяжелым плечом вроде бы низенького грызуна.

— Я не хочу уходить, — растерянно выдохнул он, — но и остаться я тоже...

Она опустила глаза, нервно елозя ногой по лежащему в сугробе плащу. Мишель еще раз вздохнул, все сильнее и сильнее налегая на ствол осинки спиной, пока какое-то чувство, не слух, не зрение, даже не осязание, что-то совершенно иное, некое рожденное внутри измененного тела ощущение не дало ему понять, что тонкие волокна в подгрызенном стволе вот-вот лопнут. А Мишель совсем не хотел вновь оказаться под упавшим деревом, пусть даже и деревцом... Тогда юноша резко выдохнул и шагнул вперед:

— Что, так и будем торчать, пока не замерзнем?

Слова юноши заставили ее вздрогнуть, она едва слышно шмыгнула носом и отвернулась, приседая. Дотянувшись, накрыла блекло-оранжевые иглы отсыревшим плащом и опять скользнула за дерево, скрываясь от взгляда Мишеля.

А бобер так и стоял, притоптывая валенком падающие с неба снежинки, взгляд его, пока из-за ствола доносились сдавленные рыдания, становился все мрачнее и мрачнее. Наконец Мишель не выдержал:

— Паскаль!

— Угу, — выдохнула она, опять шмыгнув носом и вытирая глаза платком.

Юноша сжал лапы в кулаки, в очередной раз топнул валенком... и, обойдя вокруг ствола, прижал дикобразиху к груди.

— Паскаль... Паскаль... — шептал он, гладя вздрагивающую самку. — Ну почему у нас все как-то наперекосяк?

— Прости, — шептала она в ответ, — извини, извини, прости... — слезы, до того сдерживаемые, буквально полились, а Паскаль зарыдала в голос. — Это я, я такая... только я виновата...

Вот так и смотрел. Ну там, плечом стенку подпер, сам на лавке примостился, хвост там пристроил... от печки подалее, а то жарко. И любовался. Ага. Как Паскаль значит сидит. На большой поварне, значит, за главной печью, в уголке мы ее пристроили. Саму на стул, ноги в тазик с водой погорячее и горчицы, горчицы! В лапы чашку с бульоном, прямо из котла повариха зачерпнула, а главный повар, тот самый хряк, я про него уже говорил, перцу сыпанул. Весь перекосился, от жадности аж пятачек на сторону уполз, но сыпанул щедро, полной горстью.

Ну да, в общем, она сидит и я сидю... сижу, смотрю. На нее, да просто вокруг. А что? Поварня своей жизнью живет. Вот я и смотрю, я ж тут работал, меня тут еще помнят. Вот кто-то, куда-то что-то тащит... а кто-то уже утащил и сейчас от поварихи убегает... в углу на каменной плите разверстую тушу пластают, в другом углу тот самый хряк, ну который кухонный распорядитель, главный повар, по-простому, специи отвешивает, аж вспотел, как на весы уставился. А тут, в полутемном закутке за большой печью дикобразиха носом шмыгает и желтыми иглами щелкает — от холода значит. Ага.

— Ну как? — спросил я. Да не, вы не подумайте, я вовсе и не собирался... но уж больно сильно она чихала и дрожала.

— О-о-ох-х... — все так же дрожа, выдавила она.

Ну, вот как можно так замерзнуть? Я тогда только плечами пожал. Ага-ага, это сейчас я умный, год спустя. Тогда-то и не подумал, что плащ-то у нее мокрехонек был, в подтаявшем снегу полежав. И шерсть под снегом намокла. Да босиком. А я в валенках, да сухой, да в сухом же плаще. Вот только где были ее мозги, что под снегопад босиком, да в легком плащике поперлась... Ну, вся она в этом. Рассеянная и... рассеянная.

— Посидеть с тобой?

— Нет-нет, спасибо, я... ЧХИ! — Паскаль отерла текущий нос тряпицей, глотнула еще бульона... — Чхи! Чхи!

— Ладно уж, посижу.

Она кивнула, больше не пытаясь говорить, только утирая попеременно слезы и текущий нос.

Я вздохнул... но сказал совсем не то, что хотел, и что надо было бы сказать:

— Подумал тут... малость. Знаешь, все плохое, что ты могла со мной сделать, уже сделано.

— Х-х-хорошо, ч-ч-что ты т-так д-думаешь, — пробормотала она едва заметно усмехнувшись.