Чтение онлайн

Маринов усмехается, но ничего не отвечает.

— За что вы задержали Марка? Он в тот день был со мной.

— Вы не можете быть полноценным свидетелем, ведь вы — заинтересованное лицо. Сами же признались, что сожительствовали с ним. Так что вы скорее соучастница, — Меринов дарит мне улыбку, — Но мы со всем разберемся. Я вам обещаю.

Марк

Я сижу в пустой камере временного содержания. Все вокруг серое. Тусклый свет. Узкая шконка, с которой свисает моя штанина, в том месте где был протез. Его забрали, вместе с ремнем и другими предметами, которыми я мог бы причинить вред конвоирам или себе. За минувшие два дня меня допрашивали трижды.

Если бы не случайная новость в телефоне на вечере Теряевых, я бы не понял, в чем меня обвиняют. Следак прямо не говорит, а остальные вообще со мной не разговаривают.

Догадываюсь, что дело в убийстве Воронина. Но что у них есть на меня? Я с ним говорил только однажды, в ту ночь в клубе. И даже не говорил, так кулаки почесал.

Странно все это.

Хочется курить. И нажраться.

Сидя тут, в который раз задаюсь вопросом. Что хуже? Сесть в тюрьму или ощутить предательство?

А может все это и есть часть плана этой сучки?

Как она могла со мной так поступить? Мне казалось, что между нами что-то большее, чем просто вожделение и похоть.

Но, я видимо, ошибался.

Вспоминая ту картину в саду, вновь невольно чувствую яростный жар, пробегающий по спине, ударяющий в лицо.

Теряев. Почему не послал ее сразу? Как позволил ей одурачить себя? Поставить под угрозу свое счастье, приобретенное с таким трудом? Он ведь такой прожжённый!

В коридоре послышались шаги, которые замерли у моей камеры. Громко щелкнул замок, и дверь распахнулась.

— Солнечный! К тебе пришли.

Я хватаюсь за кровать и поднимаюсь на здоровую ногу. Охранник подходит, надевает наручники, и лишь после этого подзывает себе помощника. Они вместе тащат меня по коридору, а я едва успеваю прыгать на одной ноге.

Более жалким себя не чувствовал никогда.

Хотя, мне казалось, что подобные мероприятия уже позади, и я давно свыкся с мыслью, что ограничен в возможностях.

Меня заводят в помещение, где, кроме металлического стола, прикрученного к полу, и пары стульев, ничего нет. Охранники усаживают меня и пристегнув наручники к крюку в центре столешницы, скрываются из вида. Я оглядываюсь, и вижу стекло, сквозь которое ведут наблюдение за мной.

Время тянется безбожно медленно, но все же, работает на меня.

Двери вновь распахиваются и в комнату входит Олег, за ним — полноватый мужичок, с залысиной.

Тяжело вздыхаю. Кто еще мог прийти мне на помощь?

Конечно, я надеялся, что пришла Светлана. Может быть Нагольский, услышав о случившемся. Но кажется, Олег решил таким образом оплатить свой долг чести. Ведь минул всего год с той поры, как мы из подобной ситуации освобождали его жену.

— Привет, Марк, — спокойно говорит Теряев, и отходит в сторону, показывая мне своего спутника, — Это Владислав Троицкий, твой адвокат.

Я киваю мужчине, тот мне ободряюще улыбается и садится напротив, деловито поставив свой чемоданчик, и раскрывая его.

Олег отходит в сторону, и смотрит поверх моей головы, в комнату за стеклом. Я тоже оборачиваюсь, и понимаю — к охранникам присоединился майор, что допрашивал эти дни. Он молча замер в сторонке, оперся на стену, скрестив руки. Отдать должное, меня хотя бы не били. Это конечно, большой плюс. Принято считать, что, если попал в такие условия, как я — вероятность выйти целым и невредимым крайне мала.

— Ну что, Марк Антонович, — бодро начинает юрист, листая какие-то бумажки, — дела наши не так уж и плохи.

Вскидываю брови и вяло усмехаюсь.

— Уж надеюсь. Я ведь ни в чем не виноват.

Троицкий кивает, будто не ожидал услышать иного и продолжает:

— Я кратко расскажу вам о том, в чем вас обвиняют. Вы меня выслушаете и после расскажите свою версию событий.

Медленно киваю. План прост и понятен на первый взгляд.

— Итак, материалы дела что мне передали, весьма зыбки. Уж не знаю, на чем основываясь, майор Меринов собирается передавать ваше дело в прокуратуру. Улики против вас только косвенные, и все что у них есть — эта лишь ваша связь с Самойловой, — он листает бумаги, — Показания некоего Травинского, приятеля пострадавшего Воронина, и его матери.

Я пожимаю плечами. Фамилии мне не знакомы, а уж мать бывшего Светы я не знал и подавно.

— Вот, ознакомьтесь.

Принимаю копию бланка показаний этого самого Травинского и погружаюсь в чтение. Постепенно до меня доходит. Под этой не знакомой мне фамилией скрывается жирный приятель Воронина. Он в красках рассказывал, как я напал на них в клубе. Как избил обоих до полусмерти. Один. И без ноги. Инвалид фактически.

Даже смешно. Не стыдно ему?

— Ему бы романы детективные писать, — говорю хрипло, удивляясь тому, как все складно вырисовывается.

Конечно, я потенциально виновен. Большинство преступлений на почве ревности и происходит. Не поделили бабу. Бывает.

— Вы будете отрицать это? — с милой улыбкой спрашивает юрист.

Я медленно качаю головой.

— Драка была. Но они поджидали Самойлову в подворотне. Надеюсь, вы опросили ее подруг тоже?

Но тут вспоминаю, что Татьяна мертва. А ее показания были бы самыми убедительными.

Троицкий кивает.

— Да, я пообщался с Алиной Лукиной, но она сказала довольно мало.

Конечно. Ведь занята была с Русланом.

— Воронин не вернулся домой с работы третьего сентября. Тело сохранилось довольно-таки плохо, так что дата смерти весьма условна. Ваше алиби на этот день не зачитывается, потому, что его вам обеспечивает лишь Светлана Георгиевна…

— И ее семья, — перебиваю, — мы ездили в их кафе.

Троицкий снова кивает, он, судя по всему, уже в курсе.

Я подаюсь вперед к нему, и, понизив голос, спрашиваю:

— А разве для того, что бы меня задержать у них не должно быть более серьезных улик?

Олег мрачно отводит глаза, а юрист спешно и часто качает головой. Реакция моих защитников мне не нравится. Я смотрю на Теряева, потом на адвоката.

— И?

— Они нашли что-то в доме вашей матери, — так же тихо, как и я, говорит Троицкий, — какую-то улику, указывающую на вас. Но что именно, нам пока не известно. Может это блеф.

— Дом моей матери обыскивали?!

От одной мысли, что в дом моего детства ворвалась полиция, мне стало дурно. Мама — сердечница. Одному богу известно, что она там себе напридумывала.