Чтение онлайн

Сделав несколько заполошных вздохов, Маша машинально пробормотала: «свети-свети ясно, да чтоб не погасло», и тусклый огонек — да когда же у нее получится ярче — появился где-то сверху.

Маша оглянулась и не поверила своим глазам: она находилась вовсе не в шкафу, а в небольшой полукруглой комнате без окон. Здесь был важный диван с выпуклой спинкой, на котором валялось несколько темных дымовских водолазок. Здесь было несколько полок с книгами и рабочий стол, заваленный бумагами.

А еще — пушистый изумрудный ковер и множество картин на стенах. Репродукции Кандинского, на которых образы будто сами собой перетекали в слова.

Остро чувствуя, что лезет не в свое дело, Маша подошла к столу и села в кресло перед ним, включила настольную лампу с символическим зеленым абажуром. Перебрала несколько листов, исписанных мелко-заковыристым почерком с острыми краями букв. Надолго зависла над этим почерком, мама когда-то учила ее азам графологии. Выходило, что Дымов был замкнутым, неуверенным в себе человеком, впрочем, ничего нового.

Потом в путанице вариантов и зачеркнутых предложений она разобрала черновики наговоров. Ба! Да это же святая святых каждого словесника, как это ее только впустили сюда.

Тут бы ей и отойти от стола, но вместо этого Маша принялась читать. Нет, ей не хотелось украсть чужие идеи, куда большее ее интересовало, как мыслит Дымов, какую структуру он придает своим неразборчивым бормотаниям. Она вспомнила давнишний спор на общажной кухне, где Катя Картышева топила за емкость и экспрессию, а Лиза-Дымов — за плавность и легкость.

Но простота всегда дороже сложности, и для создания незамысловатых, легко запоминающихся бормоталок требуется куда больше опыта и сил, чем для «Взъярись, высь, несись вскачь».

Вот к этой простоте Дымов и стремился, снова и снова рифмуя смыслы на манер детских потешек.

— Ох, Сергей Сергеевич, — пробормотала Маша с нежностью, — а вы так и остались мальчишкой с большими амбициями.

Как он там, в прошлом ей сказал? «Я собираюсь стать великим словесником, миллионером и знаменитостью».

Хорошо, что преподавательская деятельность не убила в нем это желание. Кажется, Дымов стремился издать учебник простейших наговоров для начальных классов и тех, кто не дружит со словами.

— Рябова, вы же понимаете, что теперь мне придется вас убить, — раздалось над ее головой, и она поняла, что увлеклась и прохлопала появление хозяина комнаты.

— А что это вы приличных девушек в шкаф пихаете, — проворчала Маша, аккуратно складывая листы в стопку. — Что у вас тут? Берлога? Нора? Гнездо?

Дымов, явно смутившись, забрал у нее стопку и торопливо сунул в ящик стола.

— Просто комната отдыха, — пробормотал он, — по наследству от прежнего словесника досталась…

— Сергей Сергеевич, — вкрадчиво позвала она, — вы бы перестали увиливать. Что это вообще такое было?

Он так и замер, опираясь об стол и чуть склонившись. Его плечо было совсем рядом с Машиной щекой, и, повернувшись, она вдруг разглядела, какие у Дымова длинные темные ресницы — глаз-то он не поднимал. И профиль красивый.

— Так ведь Наум Абдуллович приходил, — проговорил Дымов. — Я его всегда узнаю… он стучится так своеобразно, как будто университетский гимн отбивает.

— И?

— И я запаниковал.

— Почему?

О, Маша начинала догадываться — почему. Но это ей самой показалось так смело, так двусмысленно, что она не осмеливалась даже мысленно придать своим подозрениям определенность.

И, поскольку Дымов молчал, она продолжила допытываться:

— Я ведь не первая студентка, кто заглянула в преподский кабинет. Да та же Тартышева к вам едва не каждый день свои вирши таскает… Или вы ее тоже в шкаф пихаете?

— Хватить издеваться, Маша, — отрывисто бросил он, — вы прекрасно понимаете, что встречи с Тартышевой мне ничем не угрожают.

— А чем вам угрожают встречи со мной?

— Вероятнее всего, увольнением, — он хмыкнул, небрежно расправил плечи и прямо посмотрел на нее. — Сущая ерунда по сравнению с вашими неприятностями, Маша.

— За то, что я просто зашла поговорить? Вы же сами позвали! — всполошилась она, и хорошая девочка, всегда соблюдающая правила, вскочила на ноги, чтобы немедленно смыться и не подставлять Дымова. Она потом подумает, с чего вдруг ректорша этак закрутила гайки.

Он поймал ее за руку, и Маша немедленно остановилась, вся превратившись в взволнованное ожидание. Здесь, в этом безоконном гнезде, воздух будто наэлектризовался, и все стало простым, понятным и предсказуемым.

У Маши никогда прежде не случалось подобных, предпоцелуйных моментов, но она точно знала: вот сейчас тот самый момент.

И действительно, Дымов уже потянулся к ней с совершенно очевидными намерениями, а она…

А она пискнула и активировала браслет-телепорт на руке.

***

Когда Дымов передавал ей артефакт, то предупреждал о радиусе действия — 500 метров. Больше всего перемещение на это расстояние напомнило радикально резкий взлет внутри самолета — уши заложило, реальность смазалась в неразличимое пятно, внутренности сжались. А когда Маша снова смогла различать окружающее, то нашла себя в пустой поточной аудитории.

Здесь было полутемно и тихо, пары закончились у большинства курсов, и помещение, лишенное привычной суеты студентов, казалось больше, чем обычно.

Она растерянно опустилась за парту, бессмысленно глядя на бесполезный теперь браслет.

Так, Мария, давай разбираться: что с тобой происходит?

Дымов ей нравился, — отрицать это было уже бесполезно. Возможно, потому что он был добр к ней, и она привыкла к его поддержке. Возможно, потому что понимала терзавшую его неуверенность, ей были близки его желания — стать кем-то выдающимся. Ей нравилось, как темные водолазки плотно обхватывали его горло, нравилась его тонкая высокая фигура, стремительность движений и мышления. А теперь еще ей нравились его ресницы.

Но достаточно ли всего этого, чтобы стать девушкой из шкафа? Позволить им тайный роман, который придется скрывать еще целых три с половиной года, а может, и после диплома тоже? Чтобы запутаться в отношениях со взрослым мужчиной, преподавателем, ведь явно же, все это будет сложно и болезненно, и она еще сто раз пожалеет об этом? А ведь еще в игре была ректорша, уж Алла Дмитриевна-то запросто вышибет из универа и наглую студентку, и неверного препода.

Маша была рассудительным человеком, не из тех, кто бросается в омут с головой. Однако сейчас сердце болезненно сжималось от огорчения: нужно было остаться! А руки дрожали от страха: она же совсем не умеет целоваться. Совершенно неопытна в этом деле, что если бы Дымов разочаровался в ней?