Чтение онлайн

Гражданская панихида и отпевание прошли в гулком светлом зале с несколькими иконами на стенах и канунным поминальным столиком в ногах покойной. Виктория Михайлова выглядела юной и кроткой в белом платочке и с погребальным венчиком на лбу. Видя плачевное состояние родственников, гражданскую часть сократили до лаконичного, но яркого выступления Антона Протасова. Он вел себя предельно сдержанно и говорил, казалось, искренне о краткой, но знАчимой, плодотворной жизни талантливой журналистки и руководителя.

Каким-то образом родственникам удалось получить разрешение в патриархии на отпевание самоубийцы, что церковными канонами строго возбранялось, если речь не шла о душевнобольных. Возможно, все списали на состояние аффекта. Священник, молодой, сосредоточенный, служил несуетно. Проповедь, хоть и заученную, сказал проникновенно, вызвав новый приступ плача в женской части прощавшихся. Экзотический незнакомец с челкой, державшийся за спинами коллег Михайловой, оказался одним из немногих, кто знал, в какие моменты кланяться попу, а в какие креститься. В конце отпевания он вместе с батюшкой забасил «Вечную память», заставив вздрогнуть стоящего рядом корреспондента новостей, который тяготился процедурой и давал себе обещания «на кладбища больше ни ногой».

А потом началось самое тяжелое — прощание мужа с женой. Гроб давно уже должен был под «Реквием» Моцарта уехать в предназначенную для него печь, но Анатолий Сверчков, схватившийся за дубовый полированный край, пронзительно, ранено кричал без остановки в лицо умиротворенной Виктории: «Нет, нет, нет!»

Его пытался отвести плачущий в голос Валентин и молодой смуглый паренек, лицо которого будто прыгало от сдерживаемых конвульсивных рыданий. Все время церемонии он стоял, не поднимая головы, и присутствующие не могли разглядеть юношу, который, как догадывались некоторые, являлся зятем Михайловой, Олегом Стрижовым.

Анатолия Сергеевича с трудом оторвали от гроба, довели до стула в холле, заставили выпить лекарство. Препоручив свояка жене и зятю, Валентин в бессилии выбрался на улицу, трясущимися руками достал сигареты из кармана дубленки. Огонек ему поднес неизвестный парень с экстравагантной внешностью:

— Примите мои соболезнования, Валентин Владимирович. И разрешите представиться: старший лейтенант, оперуполномоченный Владислав Евгеньевич Загорайло.

Валентин от изумления выронил сигарету в снег.

Привычный к подобной реакции, Загорайло приставил свою служебную корочку к самым глазам Михайлова и вышколенно прибавил:

— Прибыл в ваше полное распоряжение.

Хорошо, что каблуками не щелкнул, хотя и подобное проделывал не раз.

Михайлов дал добро на расследование обстоятельств смерти сестры «какому-то мальчишке», потому что у него враз иссякли и силы, и эмоции. За фазой активного отчаяния наступила фаза тупого равнодушия, депрессии. Валентин не видел уже никакого смысла в копошении вокруг их семейной трагедии. Факты, собранные майором Епифановым, убеждали его в том, что ни «подонок Аникеев», ни кто-либо другой с работы не мог присутствовать в доме Вики. Приходилось поверить в невменяемость сестры — рационалистки до мозга костей. Но тут позвонил Шатов с кандидатурой периферийного юнца-опера, и Валентин почувствовал неловкость за свою истерику и метания. Он поблагодарил Сашу, и вот теперь невообразимый полицейский приступил к делу. О деньгах не говорилось ни слова, зато Влад одной фразой определил план своих действий:

— Сегодня я побуду на поминках, присмотрюсь еще, а завтра, если вы будете в силах, хорошо бы осмотреть квартиру Виктории Владимировны.

Валентин пожал плечами — мол, делайте, что хотите.

— Толю увезет сегодня зять на дачу, там будут за ним присматривать. А квартира. Да берите ключи! — Михайлов стал раздраженно искать в карманах нужные ключи, но Влад категорично пресек его изыскания:

— Об этом не может быть речи! Только в вашем присутствии.

Михайлов махнул рукой и пошел к автобусу, в который уже садились проводившие Викторию, чтоб ехать на поминки в ресторан. Загорайло последовал за скорбным братом.

Владислав вырос в семье благополучных адвокатов, прочивших аналогичную карьеру «своему мальчику» после юридического. Но эстет, сноб и задавака Влад пришел в оперотдел Эмского УВД и прижился там. После серьезнейшего ранения, в котором двадцатипятилетний младший лейтенант выжил в прямом смысле слова чудом, его приняли даже те, кто прежде сторонился работоспособного, независимого щеголя. Владу присвоили старшего лейтенанта, и все бы пошло в его жизни как прежде, если б не развившаяся после ранения печени болезнь. Гипогликемия. Резкое падения сахара в крови уже приводило дважды к неотложкам — и всякий раз на задании. Влад бледнел и терял сознание, как кисейная барышня. После отлеживался на больничном. В отделе стали намекать о переходе опера на другую, более спокойную работу. Загорайло криво ухмылялся, а дома ревел, как та же кисейная барышня, потому что хотел заниматься сыском, и только сыском. Мать с отцом не могли после больницы надышаться на сыночка и вынашивали планы привлечения отпрыска в свой бизнес, суля ему лазурные берега и поездки на недели высокой моды в Париж и Милан. Но Влад отрезал, что в «гробу видал он всех этих «сидоров гнойных», и родители притихли, вырабатывая новую тактику штурма.

Предложение Быстрова встряхнуло полицейского, в хандре сидящего на больничном, не отлипая от компьютерной игры, тупость которой бесила Влада уже больше, чем собственная неработающая печенка. Посулы денег за расследование маменькин сынок Загорайло будто пропустил мимо ушей, а вот таинственность прыжка бизнес-леди с высоты сорока пяти метров заинтриговала сыщика не на шутку. В субботу лейтенант красовался в своем невообразимом прикиде на московском кладбище. Он ожидал к своей персоне меньше внимания, так как предполагал, что столичная телетуса выглядит еще похлеще, но, увы, промахнулся. Впрочем, это не мешало ему наблюдать и сделать первый вывод: по Михайловой серьезно, отчаянно убивались исключительно мужчины. Очень разные. Явно — муж и брат. Сдержанно — зять. Таясь — телебосс. От Влада не укрылось, что обрюзгший магнат трясся, как в лихорадке, утирал пот, а когда гроб с телом закрыли и он торжественно двинулся под Моцарта по рельсикам, чуть не потерял сознание. Бассет оказался единственным, кто не подошел проститься с покойной — положить цветы, не говоря уж о целовании венчика, и выразить соболезнования мужу и брату.

В ресторане загадочного дядечки не наблюдалось, зато Влад пообщался, когда поминки вошли в завершающую, расслабленную стадию с вольными разговорами и смешками, с некоторыми персонами. Инге Гартанья, которая так заинтересовалась Владом еще на кладбище, он представился начинающим дизайнером одежды. Обсудив тенденции сезона «весна-лето», выглядевшие для обоих бледновато, Влад перевел разговор на заинтересовавшего его начальника.

— А она работала с Бассетом. Была его правой рукой пару лет, но что-то не сложилось, но вот что? — Рыжая Инга выразительно пожала острыми плечиками и отпила толстыми морковными губами из широкого бокала.

— Виктория, Царство ей Небесное, всегда представлялась мне роковой фам фаталь, — романтически прищурился Влад.

Гартанья прыснула коньяком.

— Ходячий калькулятор, трудоголичка! Не примите это за осуждение, упаси боже, — вытаращилась на Влада Инга и прижала ручку к пупырышкам-грудям. — Хваткая деловая женщина, каких поискать. Молодчага! И романтическая ахинея тут ни при чем. Может, Бассет и трепетал по-мужски в ее присутствии, но мне представляется подоплекой бизнес. И только бизнес!

Тут Ингу утащил за локоток какой-то нетрезвый, маслено улыбающийся коротышка в очках, и Влад ретировался к полной блондинке, нервно курившей у окна ресторанной залы в одиночестве.

— Простите, зажигалку потерял, не соизволите? — Загорайло помотал перед дамой сигаретой.

Та равнодушно протянула ему простенькую зажигалку и отвернулась.

Влад прикурил, но отходить не торопился. И дождался гневного выпада блондинки:

— А вот ферня это все!

— Что, простите, именно? — наклонился к вдрызг пьяной, как оказалось, даме.