Чтение онлайн

— Откуда же мне знать? Может, путь поврежден?

— Нет, на восток прошло уже несколько поездов.

— Тогда я ничего не понимаю. Сейчас еду в Ровно. Может, Николай Иванович разгадает эту загадку?

Кузнецов сразу разобрался, в чем дело.

— Эшелон задержали, — сказал он, — потому что Италия капитулировала. Итальянский король Виктор Эммануил и маршал Бадольо сдались американцам и англичанам. Вот немцы и опасаются посылать итальянцев на фронт.

— Откуда это стало известно? — спросил я.

— У меня вполне достоверный источник: гестаповец фон Ортель. Он обычно откровенно делится со мной секретными сведениями.

— Так, может, этот секрет раскрыть итальянским солдатам? — предложил я.

— Это непременно нужно сделать, — согласился Кузнецов. — И как можно скорее. Жалко, я не знаю итальянского языка, но ничего, они разберут и по-немецки.

Он взял листок бумаги и начал что-то писать на нем большими печатными буквами. Закончив, подал мне:

— Вот тебе листовка. Можно переписать в нескольких экземплярах. Ну, и, надеюсь, ты понимаешь, что делать дальше.

На следующий день я вручил Иванову несколько листовок, аккуратно переписанных Валей Бойко. Аврам без особых трудностей подбросил их итальянским солдатам.

Листовки сделали свое дело. Итальянцы отказались выполнять распоряжения здолбуновского коменданта и выбрали своего. У вагонов они выставили охрану и никого к себе не подпускали. Между обоими комендантами начался спор. Один требовал немедленно отправить эшелон на запад, другой объяснял, что на этот счет нет никаких распоряжений. Однако итальянец стоял на своем. Наконец к эшелону подали паровоз, и он укатил обратно, в сторону Львова.

Как ни досадно, мне не пришлось быть свидетелем этих событий, — сразу после того, как я передал листовки Иванову, меня вызвали в отряд.

— Посмотрели бы вы, какую демонстрацию устроили итальянцы на перроне! — рассказывал Иванов, когда я спустя некоторое время возвратился в Здолбунов. — Что-то кричали по-своему и пели. Комендант наш бесится, а они поют. Рады, что не придется умирать на войне.

Петр Бойко встретил меня новостью:

— Пока вас не было, я установил связь с подольскими партизанами.

— Что, что?

— С подольскими партизанами, говорю, связался. На днях пришел ко мне один хлопец из Здолбицы и говорит: «Вас хочет видеть Венедикт Кушнерук». Это тот самый, от которого я когда-то книжку с листовкой принес. «Ладно, — отвечаю. — Завтра поеду в Здолбицу и загляну к нему на маслозавод». А он мне: «Ну, в Здолбице вы его не найдете. Он здесь, в Здолбунове. Если желаете, я проведу вас к нему». Откровенно говоря, я не знал, как поступить. Думал, провокация. Хотел было отказаться, но хлопец настаивал, да и мне любопытно было узнать, зачем я понадобился Кушнеруку. Пришли мы на квартиру к Густаву. Чех один, из местных. Я его давно знаю. Вместе в школу ходили, вместе за девчатами ударяли. Кушнерук был у него. Оба — и Венедикт и хозяин — встретили меня радушно, пригласили к столу, предлагают поужинать. Должно быть, думаю, хотят что-нибудь из продовольствия на зиму заготовить — огурцов, помидоров или там крупы какой. Но Кушнерук завел со мной речь совсем о другом.

«Нам известно, — сказал он, — что хоть вы и на высокой должности у оккупантов, но им не сочувствуете. Вы, надо полагать, знаете, что фронт приближается, фрицы драпают, всюду много партизан, катятся под откос фашистские поезда, взлетают на воздух железнодорожные мосты…»

«Так вот куда ты гнешь, любезный! — думаю. — Постой, постой, сейчас я тебя поймаю».

«А кто же, — спрашиваю, — все это делает?»

«Как кто? — отвечает. — Наши люди, партизаны и подпольщики».

«И железнодорожный мост через Горынь взорвали ваши подпольщики?»

«Известно, наши, не немцы же и не мадьярские охранники».

«Так кто же? Может, ваши, здолбицкие?»

«Как ни жаль, нет. Мы тоже получили такое поручение, но нас упредили. Но кто бы это ни сделал — мы знаем: это наши люди, советские патриоты».

Я понял: Кушнерук честный человек — и спрашиваю:

«Что я должен делать?»

«Как что? Включиться в борьбу».

«А конкретно — что именно?»

«Конкретно? Если не возражаете, мы дадим вам поручение. По своей должности вы можете оказаться полезным партизанам. В вашем распоряжении транспорт, материальные средства, люди».

Понятно, я не мог отказать Кушнеруку, но и давать согласие, не посоветовавшись с вами, не мог. А Венедикт был со мной вполне откровенен. Рассказал, что в июле его и еще нескольких здолбицких парней арестовали гитлеровцы. Больше месяца просидел он в ровенской тюрьме, хотя никаких доказательств против него не было. Тогда его отправили в Неметчину. По дороге он сбежал и вот уже недели две как вернулся. Назад, в Здолбицу, ему нельзя. Скрывается у Густава. Уже давно поддерживает связь с партизанским отрядом Одухи, с тем, что действует на Подолии.

«Очень рад, что ваши подпольщики мне доверяют, — сказал я ему, — но…»

«Что — но? — перебил меня Кушнерук. — Долго раздумывать некогда…»

«…Но, — продолжал я, — такое же точно предложение я собирался сделать здолбицким хлопцам и тебе лично. Помнишь, ты дал мне книжку Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки»?»

«Припоминаю».

«Так вот в той книжке лежала листовка на польском языке о поражении немцев под Сталинградом. Мы тогда поняли, что у вас есть связь с партизанами, и решили вам не мешать».

«Кто это — мы?» — спросил Кушнерук.

«Здолбуновские подпольщики и их друзья — партизаны, ваши — на юге, а наши — на севере», — ответил я. На этом мы разговор закончили. Условились, что, если понадобится помощь мне или ему, свяжемся через Густава… Правильно я поступил или нет? — закончил свой рассказ Бойко.

— Правильно, — одобрил я. — Пришло такое время, что в этом городе подпольщикам стало тесновато. Но не беда. Хлопцы работают — и это главное. Когда понадобится действовать сообща — свяжемся с ними. Пока что нужды в этом нет.

Мы не собирались объединяться с подольскими партизанами, но обстановка сложилась такая, что обойтись без этого нельзя было.

Щедрой на радостные события была осень сорок третьего года. Добрые вести приходили с фронтов. Из уст в уста передавались легенды о героических делах партизан и подпольщиков. На каждом шагу фашистов настигала карающая рука народных мстителей, советских патриотов. Новостей было много, — значит, было чем поделиться Кушнеруку и Петру Бойко. Венедикт Алексеевич все чаще стал посещать своего старого знакомца. И всякий раз беседа сводилась к партизанским делам, хотя говорить о них, по правилам конспирации, и не полагалось.