Чтение онлайн

А Валя? Она шла в подполье совсем из других побуждений. И от всего сердца я желал ей стать настоящим борцом за освобождение родного края.

На рассвете мы вышли с Валей на шоссе, остановили первую попавшуюся машину и через полчаса уже были в Ровно. В тот же день Левицкая помогла Вале найти квартиру по улице Торговой, 24. Хозяйка дома — Мария Козловская сразу же прониклась симпатией к своей квартирантке, и они стали хорошими приятельницами. Тут, в доме по Торговой, была наша явочная квартира, сюда приходили Николай Иванович Кузнецов, Шевчук, Струтинский и другие наши разведчики, здесь устраивались вечеринки с участием гитлеровских офицеров, агентов гестапо, и никто из окружающих, даже сама хозяйка и ее мать, не догадывался, с кем они имеют дело.

Несколько дней спустя на квартире Марии Левицкой собралась наша группа. Обсуждался план участия партизан в параде немецких войск. Николай Иванович, как офицер армии «великого рейха», мог свободно пройти к самой трибуне. А как быть нам, людям в гражданской одежде?

— Надо идти на парад парами, — предложила Левицкая. — Каждый парень должен подыскать себе девушку с сумкой, куда можно было бы положить гранаты. Идти нужно под руку, изображая влюбленных или верных супругов.

— А кто же будет бросать гранаты? — спросил Шевчук. — Дама или ее кавалер? Пока вытащат из сумки гранату и передадут из рук в руки, боюсь, кинуть ее уже не придется.

— Если надо будет, то и женщина бросит, — отрубила Левицкая. — Я готова это сделать.

— Хорошо, что ты такая смелая. Коле всегда везет, — Шевчук взглянул на меня. — Ведь вы пойдете вместе? Вы что-то очень подружились, не так ли? А вот где мы с Жоржем найдем себе дам?..

— Оставьте шутки, — перебил его Кузнецов. — Давайте лучше решим, кто где будет стоять и что делать, когда я выстрелю в Коха.

Договорились, что по команде Николая Ивановича, пуля которого должна поразить Коха, мы забрасываем гранатами фашистов, стоящих в шеренгах. Поднимется паника, и мы, пользуясь суматохой, быстро соберемся в условленном месте, где нас будет ждать машина.

Мне поручили разыскать старого знакомого, гестаповца Миллера, и попробовать с его помощью достать пропуска на парад.

Идти к пану Зеленке мне не хотелось — уж очень он был надоедливым, не давая прохода со своей коммерцией, да и панна Зося обижалась, что я не захожу. Но что поделаешь? Обстоятельства заставили меня снова отправиться на базар, накупить продуктов и отнести их в корчму пана Зеленко.

Хозяин встретил меня приветливо:

— А, ласковый пан! Как давно вы не были у нас! Загордились, наверное? Или осерчали на меня, а? Кажется, ничего плохого между нами не было… Прошу, прошу. Заходите, садитесь. Может, перекусите? У меня есть оригинальная наливочка, а на закуску найдется для вас зеленый лук со свежей печенкой.

— Большое спасибо, пан Зеленко! И не загордился, и не рассердился, а просто нашел очень доходное дело. Сегодня же попало кое-что, и я решил вам предложить, — с этими словами я передал Зеленко пухлый портфель.

— А что это за доходное дело, если не секрет?

— Перешел на дрожжи. Вот перед пасхой перехватил, будет теперь на пару лет.

— О-о! Поздравляю с удачей! А я едва свожу концы с концами. Мы часто вспоминаем вас. Пока я имел дело с вами — водилась копейка. А нет вас — нет и доходов.

В тот же вечер я сидел в обществе пана Зеленко, его сестры Зоей и оберштурмфюрера Миллера.

— Герр Зеленко, попросите нашего гостя, — показывая на меня, сказал гитлеровец, — чтобы он раздобыл что-нибудь вкусненькое. Я ожидаю из дома посылку с ромом ко дню рождения фюрера, и мы отлично погуляем. Надеюсь, вы не против? — обратился Миллер ко мне.

— Ну конечно. Закуска будет такая, что пальчики оближете, — заверил я своих «коллег».

— Правда, — продолжал Миллер, — в этот день у меня будет много работы. В городе состоится парад, на котором выступит сам гаулейтер, и хлопот у нашего брата будет по горло.

— Я еще никогда не был на военных парадах. А ты, Зося? — взглянул я вопросительно на девушку.

— И я не была. Но у меня совсем нет желания идти туда. Я терпеть не могу толпы, тесноты, давки. И ноги отдавят, и бока намнут…

— Напрасно ты так думаешь, — ответил я Зосе. — На параде, вероятно, будет очень интересно. И разве тебе не хочется послушать гаулейтера?

— Не надо меня уговаривать.

— Если Зося не хочет, то бог с ней, — обратился ко мне Миллер, — а для вас я достану пропуск. Разумеется, не к самой трибуне, но в первые ряды, откуда все будет хорошо видно.

— Не смею вас беспокоить, герр оберштурмфюрер, — ответил я обрадованно. — Давайте лучше выпьем за нашего гостеприимного хозяина и его очаровательную сестру.

Мы засиделись. Миллера, как всегда, под конец порядком развезло, он полез ко мне обниматься, рассыпая комплименты в мой адрес, и пообещал во что бы то ни стало достать два пропуска на предстоящее торжество.

Свое обещание гестаповец выполнил, и через несколько дней у нас с Шевчуком уже были пропуска на парад.

Двадцатого апреля с утра было прекращено всякое движение в центре города, а на главную улицу немцы начали стягивать воинские части. На временной трибуне, обтянутой красным бархатом, в белом круге — свастика. Позади возвышался громадный портрет фюрера с маленькими усиками, острым носом и темными волосами, спадавшими наискось на лоб, почти касаясь глаза, косо глядевшего на сынов «великого фатерлянда». А эти сыны в парадных мундирах, проходя мимо трибуны, впивались преданными взглядами в изображение фюрера и выкрикивали приветствия.

Последние приготовления к параду производились с чрезвычайной точностью и быстротой. За какие-нибудь двадцать минут были выстроены все части, и солдаты замерли, словно египетские мумии.

Все делалось с немецкой педантичностью, и лишь одно обстоятельство нас удивило: никто ни у кого не проверял пропусков. «Что это должно означать?» — думал каждый из нас, но ответа на вопрос не находил.

Мы с Марией Левицкой стояли в первом ряду, наши ребята — Михаил Шевчук, Жорж Струтинский, Иван Приходько, Николай Куликов, Василий Галузо и другие — тоже заняли выгодные позиции.

Николая Ивановича и Валю Довгер мы заметили сразу же. Обер-лейтенант Пауль Зиберт был в этот день особенно элегантен и подтянут, все на нем блестело — и начищенные сапоги, и пуговицы мундира, и ордена, и погоны, и козырек. Он непринужденно ходил со своей спутницей среди других немецких офицеров, о чем-то разговаривая с ними, смеялся, и его бодрое настроение передалось нам. Казалось, он обращается к нам: «Выше головы, ребята! Сегодня парад принимаем мы! Мы, советские партизаны».

Точно в десять тридцать все вокруг замерло. Такой тишины, наверное, в Ровно еще никогда не было до этого. Но вот ее нарушил равномерный гул моторов, и на Дойчштрассе появилась вереница легковых машин, украшенных фашистскими флажками. Машины подкатили почти к самой трибуне. Из первой вышел толстый, с конопатым лицом «высокий чин» в желтой форме сотрудника рейхскомиссариата, а из других — несколько генералов.

Но где же Кох? Может быть, этот толстяк из первой машины? Нет, мы знали гаулейтера по портретам — он не такой. Да и форма у него другая. Вероятно, это кто-то из его заместителей.

Тем временем «высокий чин» тяжело поднялся на трибуну, один из генералов что-то крикнул солдатам, те в свою очередь дружно щелкнули подковами и трижды выкрикнули:

— Хайль! Хайль! Хайль!

Еще один выкрик. И еще:

— Хайль! Хайль! Хайль!

Оркестр заиграл фашистский гимн, и все перед трибуной и на ней застыло в немом молчании.