Чтение онлайн

Оставив ее осмысливать новую информацию, я вернулся в мужскую компанию.

Добрые самаритяне клевали носами и перебрасывались вялыми репликами. Мое появление и приближение обеденного времени немного их взбодрило. Отец Евлампий принялся рассказывать, когда и что он съел вкусного за последнее время. Язык его был довольно своеобразен, какая-то малопонятная для меня смесь русского и церковнославянского. Антон Иванович внимательно слушал священника, отпуская несуразные реплики.

Нудно гудели неистребимые мухи. Вокруг стола слонялись вялые, невыспавшиеся слуги, не торопясь менять остатки завтрака на обеденные приборы. Судя по состоянию, из которого я выводил Петухова, трапеза не прекращалась вторые сутки.

Появилась красавица Маруся и внесла сумятицу и нервозность в обстановку. Она, как верная подруга, не оставляла своего сюзерена в тяжком застолье и была в том градусе, когда дам обычно тянет на скандал и выяснение отношений. Присутствие духовной персоны немного сдерживало ее темперамент, однако истеричные ноты в голосе позволяли предположить, что ее сдержанности хватит ненадолго.

— А почему меня не известили, что подают обед?! — вдруг раздался сдавленный бас, и перед нами возник несостоявшийся покойник.

Выглядел он еще неважно, но по столу глазами шарил с завидной резвостью.

— Что, батя, соборовать меня явился?! — весело спросил он отца Евлампия. — Зря надеялся, нашлись добрые люди, не дали помереть чистой душе! Вот он, благодетель и чудотворец! — объявила чистая и простая душа, показывая на меня пальцем. — С того света вернул, чтобы вы без компании не остались!

Судя по всему, Иван Иванович принадлежал к часто встречающемуся на Руси типу наглых приживалов, прячущих свою скаредность и жлобство под маской балагурства и простоты. Все это было написано крупными мазками на его глуповато-хитрой морде.

Иван Иванович подошел ко мне и с чувством пожал руку.

— Премного-с благодарен, — произнес он. — Чувствительно, можно сказать, тронут.

— Лучше деньгами, — ответил я, глядя ему прямо в выпуклые, наглые глаза.

— А вы, я вижу, шутник, милостивый государь! — ответил Петухов, натужно захохотав, и разом потерял ко мне всякий интерес.

Под первое блюдо разговор коснулся актуальной медицинской темы. Представления наших предков о лечении и лекарствах были совершенно дикие. Я с интересом слушал ахинею, которую они несли. Признав достижения науки, они тут же перешли к рассказам о фантастических случаях чудесных исцелений. По батюшкиным версиям, исцеляли молитвы и иконы, по Петуховским, — он оказался отставным полковником, — захудалые солдаты и полковые лекаря.

— Лежит, значит, генерал Апраксин у себя на квартире и помирать собирается, — рассказывал, в частности, Иван Иванович, — а вокруг него пять первейших лекарей из немцев. И так его лечат, и этак — ничего не помогает. Нихт, говорят, ферштейн, вас из дас, никакая наша немецкая наука эту болезнь вылечить не может. Ес ист капут герр генерал. Тут к адъютанту подходит самый замухрыжный солдатик, навроде ротного дурачка, и говорит: «Позвольте мне постараться, ваше благородие, его превосходительству поспособствовать». Адъютант подумал и говорит: «Изволь, а как не поможешь, велю сквозь строй». Вошел тот солдатик по фамилии Шандыбин в генеральскую спальню, встал на колени, произнес молитву, потом поднялся на ноги, поводил над Апраксиным рукой, перекрестил его и ушел, словом не обмолвившись. Только он за дверь, а генерал открыл глаза и встал здоровей здорового. Сам тому свидетелем был. Немцы только глазами лупают, ничего понять не могут. А был тот солдат по имени Васька Шандыбин из Смоленской губернии.

— Знать, Господь не попустил! — благостным голосом объявил батюшка. — Благослови его Господи и многая лета!

Фамилия солдата показалась мне знакомой. Я покопался в памяти и вспомнил одного очень колоритного Народного депутата.

— А каков он, ваш Шандыбин, был из себя, — спросил я, — морда кувшинная и голова дыней?

Петухов задумался, потом вспомнил:

— Нет, у того голова была арбузом.

— А вот я случай знаю, — заторопился батюшка Евлампий встрять в паузу. — Владыка наш архиерей Феоктистий, блаженной жизни иерей…

— Пошли искать Шандыбина, — перебил батюшку полковник, — а его и след простыл…

— Однажды был на богомолье в Новом Афоне…

— Туда — нет, сюда — нет…

Между тем принесли жаркое. Антон Иванович, не слушая гостей, амурничал с Марусей, и она заливисто хохотала его шуткам. Гости оставили праздные разговоры и опять взялись за еду, выбирая куски получше. Петухов жадно жевал, набивая опорожненное брюхо, священник отрезал мясо маленькими кусочками и пачкал бороду соусом.

— А скажи-ка мне, голубчик, — обратился ко мне поп, — ты какой будешь веры, нашей или турецкой?

— Вашей, — ответил я.

Краткий ответ не устроил батюшку, лишая темы для разговора. Он спешил застолбить участок, пока Петухов ворочал во рту куски мяса.

— А согласись со мной, голубчик, что наша вера правильней турецкой.

— Об чем звук, — невразумительно согласился я.

— И песнопения наши не в пример лучше турецких.

— Песнопения особенно, — опять подтвердил я правильность вкуса священника.

— А что у турков за вера, басурманская что ли? — поинтересовался Петухов между двумя проглоченными кусками.

— Нет, — подумав, ответил батюшка Евлампий, — басурманская вера у татар, а у турков вера турецкая.

— А во что они верят? — серьезным голосом спросил я.

— В нечистого, — перекрестившись, ответил священник.

— А я слышал, что в Аллаха, — не отставал я от новоявленного теолога.

— Все суть одна, — уточнил поп.

— Да вы никак Коран читали, коли все знаете?

— Он и по-русски-то читать не умеет, не то что по-турецки или арабски, — встрял в разговор Антон Иванович, отрываясь от осязания Маруськиных прелестей.

— Неужто правда? — искренне удивился я.

— Не сподобил Господь уразуметь науку сию, — грустно посетовал батюшка.

— А как же вы служите?

— По Господнему наущению, — сообщил священник, и начал путано и многословно объяснять, что в служении Господу главное не грамота, а вера и совесть.

Такие идеи я слышал в родном Отечестве и в более поздние времена. В зал, между тем, вошел мой Тихон и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Барин, там Фрол Котомкин просится, сказывает, вызывали.

— Кто есть сей Фрол? — поинтересовался, с трудом поднимая веки, предок.

— Портной, — ответил Тихон.

— Это к тебе, — сказал Антон Иванович. — Ты, кажись, хотел себе фрак сшить.

— Отведи его ко мне в комнату, — велел я Тихону, с облегчением покидая скучную компанию.