Чтение онлайн

Сразу после приводнения я вышел на связь с «Кирсарджем», доложил, что в отличном состоянии, и принёс капитану извинения за то, что не поднялся на борт через элеватор № 3. Корабль быстро изменил позицию, чтобы элеватор № 3 всё же мог быть использован для моего прибытия.

Сразу после приводнения я снял шлем — в кабине стояла удушающая жара. Когда сняли люк и я выбрался из обгоревшего корабля, первое, что я сделал, — жадно глотнул свежего морского воздуха. Потом ещё раз. Господи, как же это было хорошо.

С палубы — а там было более тысячи матросов — донеслось дружное «ура». К люку моего корабля выкатили дорожку из красного брезента; по обе стороны застыли по стойке «смирно» морские пехотинцы США в парадных синих мундирах.

После путешествия длиной около миллиона километров и тридцати двух часов двадцати минут тридцати секунд невесомости — невзирая на трудности, всего на полторы минуты дольше запланированного — ноги у меня немного подкашивались.

У элеватора № 3 меня встретил капитан и чётко отдал честь.

Я ответил; рука весила, как окорок.

«Прошу разрешения подняться на борт».

«Разрешаю».

После всего пережитого я был несказанно рад оказаться в целости и сохранности.

Но главной радостью была не столько сама посадка, сколько то, что я поднялся через элеватор № 3 и приводнился на целую милю ближе к USS «Кирсардж», чем Уолли.

Ближайшее будущее было расписано под завязку: медицинские осмотры и разбор полётов.

Начали прямо на «Кирсардже», где меня ждала группа специалистов НАСА — врачи, обслуживающий персонал скафандров, оперативные и плановые сотрудники, а также техники, которые сопроводят корабль на обратном пути на мыс.

Ночь я провёл на авианосце, наевшись флотской стряпни, которая после сушёных концентратов казалась кухней пятизвёздочного ресторана. Капитан любезно освободил мне свою каюту. Как обычно, с засыпанием у меня не возникло никаких трудностей — корабль тем временем на полных парах шёл ночью к Гавайям.

Утром я пересел на вертолёт и полетел в Гонолулу. Вот этот перелёт я едва не пережил. На подлёте мне предложили в честь Дня Вооружённых Сил бросить церемониальный венок над местом гибели USS «Аризона» — в знак памяти павших во Второй мировой войне. Пока мы зависали над мемориалом, я выпустил венок и, ещё немного ослабевший, едва не выпал за ним из двери. Только крепкая рука одного из членов экипажа спасла меня. Я не раз потом думал: как ВМФ стал бы объяснять неловкую потерю вернувшегося астронавта над мемориалом Пёрл-Харбора.

К моему большому удивлению, мой давний противник Уолт Уильямс ждал меня в Гавайях на лётном поле — с крепким рукопожатием и поздравлениями. Впервые директор лётных операций сделал это лично. «Гордо, ты был нужным человеком в этой миссии», — сказал он.

Кто мог предположить, что единственный полёт «Меркурия», вернувшийся на Землю с ручным включением тормозных двигателей и ручным входом в атмосферу, окажется моим? По-своему, по-уильямсовски неуступчиво, он, думаю, давал мне понять: рад был, что за штурвалом оказался самозваный лихач-истребитель.

Там же на Гавайях меня ждали Труди и девочки — взволнованные и нетерпеливые послушать про полёт. После парада в Гонолулу мы вернулись на мыс — местные вышли встречать меня прямо у трапа самолёта, — и ещё один парад прошёл в Кокоа-Бич.

Примерно тогда же я узнал, что приглашён выступить на совместном заседании Конгресса. Но сначала — большая пресс-конференция. Когда я вошёл в зал, набитый репортёрами и операторами, ко мне подошёл новый заместитель директора НАСА по связям с общественностью Джулиан Шир и протянул пачку бумаг.

«Вот речь, с которой вы выступите перед Конгрессом», — сказал Шир.

Я смерил его взглядом. Ему было около тридцати, среднего сложения, снаряжённый с иголочки. По словам и манере держаться он производил впечатление напористого пиарщика, всегда имеющего один-другой козырь в рукаве.

Я пролистал страницы, их было около десяти, напечатанные на машинке.

Я вернул ему его речь.

«Нет, я не буду произносить эту речь», — сказал я.

«Как не будете?» — ужаснулся Шир.

«Я не буду произносить заготовленную речь».

«Ещё как будете».

«Не буду».

Мы ещё немного поговорили в том же духе, прежде чем я наконец повернулся к нескольким поблизости стоявшим сотрудникам НАСА и процедил сквозь зубы: «Если вы не уберёте отсюда этого болвана, я сейчас же расквашу ему нос прямо перед всей прессой».

Пиарщик удалился и потом целую неделю сторонился меня.

Пресс-конференция транслировалась по национальному телевидению и длилась около часа. С тех пор как нас впервые представили миру, я стал значительно увереннее чувствовать себя на подобных мероприятиях. Я был человеком с ответами на все вопросы, за которыми сюда пришли. Что-то вроде дебрифинга, что-то вроде выступления — и возразить мне было некому: на борту был только я.

Я по шагам разобрал всё, что пережил на «Фэйт-7», — от обратного отсчёта до спасения. Рассказал о «светлячках» Джона Гленна и о слое дымки, который ранее упоминал Уолли Ширра в своём полёте на «Сигме-7».

На вопрос о том, как прошли часы сна, я улыбнулся. «Могу с уверенностью сказать, что окончательно закрыл вопрос: можно ли спать в космосе».

Все засмеялись.

Я сказал, что одной из самых неожиданных и поразительных особенностей полёта была способность различать объекты на Земле с высоты ста пятидесяти миль. Рассказал о том, как видел африканский город, где проводился эксперимент с мигающим огнём, как опознал несколько австралийских городов — в том числе крупные нефтеперерабатывающие заводы в Перте, — а также поезд на рельсах в Индии, фуру на техасском шоссе и монастырь высоко в Гималаях.

Чувствовал ли я когда-нибудь угрозу жизни? — спросили меня.

Я на секунду задумался.

«Я чувствовал, что мои возможности быстро убывают», — ответил я.

Я не знал, как объяснить это публично, но не мог припомнить, чтобы когда-нибудь в полёте чувствовал, что моя жизнь в опасности. Я попадал в сложные ситуации, когда всё шло от плохого к худшему, — но нет, мне никогда не казалось, что я вот-вот сыграю в ящик, даже когда, оглядываясь назад, наверняка был к этому близок. Однажды, вместо того чтобы катапультироваться, я посадил истребитель с отказавшей электрикой. Дело было в разгар зимы, и мне не понравилось то, что я видел внизу: сплошной снег и лёд. Когда я коснулся полосы, самолёт полностью обесточился и управление умерло. Истребитель прокатился до полной остановки по длинной полосе, но случись это минутой раньше...

Через пару дней после пресс-конференции я летел в Вашингтон на «Гольфстриме» вместе с Диком Слейтоном, всё ещё не восстановленным к полётам, но работавшим до изнеможения в должности начальника отдела астронавтов, и директором НАСА Робертом Гилрутом, который для нас, астронавтов, был главной фигурой в пилотируемой космонавтике, потому что именно он решал, кто полетит и когда. На торжества мы летели с семьями.

В полёте Дик подошёл и наклонился ко мне. «Гордо, у Боба небольшое беспокойство», — тихо сказал он. — «Он никогда не слышал, как ты выступаешь с речью».