Прыжок веры
Шрифт:
Это правда. В отличие от некоторых астронавтов, я всегда избегал публичной трибуны и выступлений при первой возможности. Флот делал несравнимо лучшую работу по подготовке и натаскиванию своих офицеров на общение с публикой. Морские парни — Эл, Уолли, Скотт и Джон (морская пехота — часть флота) — с их начищенными мундирами и парадными синими кителями имели перед нами, военно-воздушными, явное преимущество. Мы с Гасом и Диком пришли в программу, как будто только что с взлетной полосы, стряхивая пустынный песок со старых кожаных курток и сапог. То, что я летел последним, немного помогло мне сохранить конфиденциальность и анонимность, хотя все эти иллюстрированные развороты в «Лайф» от этого не спасали. (В итоге я четыре раза попал на обложку «Лайф» — дважды в групповых снимках «Меркурий-7» и дважды один: до своей миссии и после.) К началу пилотируемых полётов мы получали по четырнадцать тысяч писем в день от поклонников по всему миру. Для работы с почтой астронавтов пришлось нанять целый штат.
«Боб прав», — согласился я. — «Я избегал выступлений при каждой возможности».
«Что ж, Боб хочет знать: вы вообще умеете произносить речи?»
Боб был застенчивым и тихим человеком — видимо, ему было неудобно говорить мне о своих сомнениях напрямую. Он послал Дика с топором.
«Думаю, справлюсь».
Я не стал упоминать, что в колледже брал курс ораторского искусства и вполне уверенно чувствовал себя перед аудиторией. Правда, эта аудитория была особенная.
Дика это не успокоило. «Вы можете рассказать ему, о чём будете говорить?»
Вполне разумная просьба — с учётом того, кто будет слушать. Я вытащил из нагрудного кармана две карточки три на пять с нацарапанными заметками. По ним я вкратце изложил Дику, что намерен сказать.
«Дайте мне пойти передать ему. Ему станет чуть спокойнее».
Через несколько минут Дик снова оказался рядом. «Боб говорит, речь звучит хорошо. Всё будет отлично». Он протянул мне листок с текстом. «Мы прослушали твои бортовые записи и нашли молитву, которую ты произнёс в космосе. Боб просит закончить речь ею».
Я взглянул на страницу и пожал плечами. «Ладно. Для него — сделаю».
Это была простая молитва, спонтанная, не предназначенная для публикации. Я произнёс её не в эфир, не для всего мира — а в маленький диктофон, летя над Индийским океаном в глухую ночь на семнадцатом витке. (Поскольку делать записи в космосе было затруднительно, я использовал диктофон для текущих комментариев о различных аспектах полёта.) Впоследствии её назвали «первой молитвой из космоса», хотя я уверен, что некоторые путешественники до меня тоже возносили свои молитвы.
По крайней мере, моя была первой молитвой из космоса, прочитанной перед Конгрессом:
Отче, благодарю Тебя — особенно за то, что позволил мне совершить этот полёт. Благодарю за привилегию быть здесь, в этом дивном месте, и видеть все эти удивительные и прекрасные творения Твои.
Помоги всем нам направить нашу жизнь к лучшему — помогать друг другу и трудиться сообща. Помоги нам успешно завершить эту миссию. Помоги нам и в будущих космических делах, чтобы мы могли показать миру: демократия действительно способна соревноваться и что её люди умеют вести научные исследования, разработки и осуществлять многочисленные научные и технические программы.
Пребудь с нашими семьями. Направляй и поддерживай их, и дай им знать, что всё будет хорошо.
Просим во имя Твоё.
Аминь.
«Признаться, нас смутило, когда астронавт США Гордон Купер начал читать свою бортовую молитву перед совместным заседанием Конгресса», — написал журнал «Нью Рипаблик» — вырезку с этими словами моя мать вклеила в мой альбом. «Медлительный молодой человек вошёл энергично, почти вбежал, и огромный зал порозовел от аплодирующих рук. Мы смотрели на него сверху, с галереи; невозмутимый оклахомец с деревенским акцентом говорил по заметкам, без текста».
Что я разговариваю как деревенщина — мне говорили не впервые.
«В изысканном обществе хороший тон предписывает, если уж молишься, — держать столь смущающие подробности при себе. Диктовать молитву в диктофон над Индийским океаном на семнадцатом витке — это напрашивается на карикатуру. Но для майора Купера это было простым и естественным поступком. Возможно, именно в нём кроется источник того самообладания, которое позволило ему взять управление вручную, когда автоматика отказала. Его полёт пришёлся на годовщину одинокого путешествия Линдберга в Париж — тот летел, как известно, с рекомендательным письмом к послу. Майор Купер, подумалось нам, вёз с собой рекомендательное письмо к Богу».
Жаль, что мой дед, умерший в 1954 году, не дожил до того, чтобы услышать мою молитву.
Когда мне было десять лет, я вступил в Методистскую церковь Святого Павла в родном городке Шони, штат Оклахома. Тогда это не было взвешенным решением или результатом какого-то внезапного откровения — просто я так хотел. Мой дед по материнской линии, Джордж Вашингтон Хёрд, был священнослужителем Церкви Христовой: объездил индейские территории — Арканзас, Техас и Оклахому, — проповедуя Евангелие. Он рано привил мне привычку читать Библию. Позже, когда я стал инженером-авиастроителем и астронавтом, я не видел никакого противоречия между наукой и религией. Чем больше узнаёшь о научных достижениях, тем больше открываешься чудесам Божьего творения. Чем глубже я размышлял о сложном устройстве миллионов планетных тел и о безграничном просторе неизвестного космоса, тем яснее понимал: всё это — невероятное чудо.
Позже меня спросили о словах советского космонавта, майора Адриана Г. Николаева, заявившего после своего полёта на «Востоке-3», что «Бога там не видел». Мой ответ был таков: если космонавт не знал Бога здесь, на Земле, — найти Его в ста пятидесяти милях над Землёй у него не было никаких шансов.
День на Капитолийском холме выдался волнующим — с парадом по Пенсильвания-авеню, после которого президент Кеннеди (позвонивший на USS «Кирсардж» поздравить меня так быстро после возвращения, что я даже не успел снять скафандр) приколол мне орден на церемонии в Розовом саду Белого дома.
Президент Кеннеди приезжал на мыс за несколько недель до моего полёта — подбодрить меня и всю команду. Я лично провёл для него экскурсию по своему кораблю и стартовым сооружениям, потом мы облетели на вертолёте весь комплекс с воздуха. Он был самым горячим сторонником космической программы, и без него ничего из этого не было бы возможным. Президент Кеннеди был по-настоящему увлечён программой, покорён всем, что мы делали. Я часто думал: если бы он мог поменяться местами с кем угодно в мире, он выбрал бы астронавта «Меркурия».
«Как ты себя чувствуешь?» — спросил он меня однажды из-за тёмных очков на ярком флоридском солнце. — «Готов к полёту?»
«Готов, сэр», — ответил я без колебаний.
Он задумчиво кивнул. «Считаешь, что получил всю необходимую подготовку, Гордо?»
«Так точно, сэр».
В личном плане я нашёл Джека Кеннеди замечательным человеком с прекрасным чувством юмора. Однажды, сидя в Овальном кабинете с несколькими руководителями НАСА, я терпел острые подколки по поводу того, что некоторых астронавтов (включая меня) журналисты якобы видели в барах у пляжа неподалёку от мыса в компании представительниц прекрасного пола. Это никак не вязалось с машиной по связям с общественностью НАСА — не говоря уже об усилиях журнала «Лайф» изображать нас счастливыми семейными людьми. Всегда существовало противоречие между тем, чтобы быть образцовыми мальчиками, которых хотело видеть в нас НАСА, и тем, чтобы оставаться собой: молодыми полнокровными мужчинами, воспитанными в весьма вольном отношении к жизни, свойственном большинству лётчиков-истребителей. Ввиду возможной плохой прессы я пообещал, что мы будем осторожнее. Этот разговор наблюдал из своего кресла-качалки президент Кеннеди. Через несколько минут он встал, подошёл и шепнул мне на ухо: «У нас с тобой одна проблема».