Чтение онлайн

Несмотря на то что классифицировать глупость сложно, ничего невозможного в этом нет. Глупость имеет степени, которые можно описать совокупностью характеристик, свойственных разным типам индивидуумов. В самом низу шкалы находится непроходимая, буквально неотесанная тупость человека с недостатком интеллекта, которая приближает его к животному (осел, дятел, гусыня) или растительному миру (лопух, пень, дуб). Перед глазами встает образ впавшего в ступор тупицы с отвисшей нижней губой. Такая примитивная глупость близка к земле (беотийцы [37] в Древней Греции) и даже к камню (басня о медвежьей услуге [38] это подтверждает).

На следующей ступени глупости расположились идиоты и имбецилы, рассудок которых так хрупок (не зря их называют слабоумными), что это уже считается патологией, настолько они своеобразны. Сюда же относятся кретины с наследственным слабоумием. Чуть выше находятся те, кто выглядит посмышленее тупиц, неуклюжие, но добрые. Это простофили и дуралеи.

Еще выше можно найти собственно дураков. Они необязательно лишены интеллекта и при случае обладают здравым смыслом, но используют его неправильно. Дурак, прежде всего, тщеславен, поскольку он любит быть в центре внимания и нуждается в собеседниках. Он социален, тогда как неотесанные тупицы, как правило, одиночки. Он напыщен и чванлив, как Триссотен в «Ученых женщинах» Мольера. Дурак не пассивен; нередко он, как Бувар и Пекюше [39] , переполнен жаждой деятельности. Он не чурается знаний, способен их приобретать, но в силу своей глупости не знает, как применить их на практике.

Над ступенью с простой глупостью находится то, что Музиль назвал «претенциозной», или «умной», глупостью», которая, по его утверждению, распространяется на более высокие сферы разума [40] . Умный дурак может быть очень образованным и воспитанным, он может даже блистать в обществе, но его рассудок, как правило, не в ладах с чувствами. Он вынашивает неадекватные планы, которые планирует осуществить, потому что у него, по словам Музиля, наблюдается «дисгармония между чувствами и пониманием, не способным их успокоить». Музиль противопоставляет эту «претенциозно-возвышенную» глупость «честной» глупости, которая «похожа на обычную жизнь». Первую нередко олицетворяет сноб, который не знает, почему он восхищается чем-либо или кем-то, как, например, хозяйка салона госпожа Вердюрен у Марселя Пруста, или целеустремленные Арнгейм и генерал Штумм в «Человеке без свойств» Музиля, или прожектер, выдвигающий «Скромное предложение» Свифта.

У претенциозного дурака присутствует некая форма морального дефекта, которая обусловлена не рассогласованностью между средствами и целями, как в других видах глупости, а игнорированием самой сути цели. Эта возвышенная форма глупости порочна, и те, кто ею страдает, в полной мере несут за это ответственность. Именно здесь заканчивается распространенное мнение о глупости как о недостатке интеллекта. Многие считают, что глупый человек бывает злым и жестоким: он игнорирует, а зачастую и презирает духовные ценности. Но ему также случается презирать и интеллектуальные ценности [41] .

Именно здесь «умная» глупость соединяется с тем, что философ Гарри Франкфурт обозначил как «булщит» [43] . Это тип речи, когда человек буквально несет вздор, не заботясь о том, правда это или ложь. Типичной формой такой глупости является болтовня: светская или за чашкой кофе на работе, но чаще всего она встречается в журналистике и рекламе. Практиковать булщит – отнюдь не обязательно совершать и говорить глупости или какие-то абсурдные вещи. Это значит систематически пренебрегать не только понятиями правды и лжи, но и самой ценностью истины. Франкфурт настаивает, что булщитер – не лжец, поскольку лгущий человек соблюдает правила истины и нуждается в них, чтобы создавать свою ложь. Булщитер, напротив, не заботится об этом. Он кто угодно, но только не дурак. Напротив, он достаточно умен, просто плевать хотел на правду. Поэтому булщит можно назвать вздором.

Вздор – в отличие от простой глупости – представляет собой глупость второй степени: она принимает к сведению ценность истины и знания, но не признает их и не применяет на практике. Поэтому это скорее не ложь, а вид обмана, который часто встречается в публичных выступлениях, например в политике. В XVII веке этому явлению дали название «просвещенный ум», о котором философ Мальбранш писал: «Глупый и просвещенный ум одинаково закрыты для истины, с той лишь разницей, что глупый ум ее уважает, а просвещенный – презирает». Обычный глупец (который может быть, как Фелисите в «Простой душе» Флобера, простодушным) уважает достоинства рассудка и даже полагает, что пользуется ими, даже если делает это плохо или неправильно. «Умный» дурак, несущий вздор, их презирает. «Прославленный Годиссар» Бальзака, персонажи Домье, «Мошенник» Мелвилла являются его воплощением в вымышленном мире, а Дональд Трамп – в реальности.

Данная классификация видов глупости может показаться недостаточной, но она подчеркивает, что глупость – это не только неспособность к пониманию, расстройство интеллекта и отсутствие здравого смысла, которое оставляло бы человека в состоянии бездействия или лишало его свободы. Это скорее то же самое, что древние греки называли moria, а римляне – stultitia, часто переводимое как «безумие», с тех пор как Эразм Роттердамский в своем произведении иронично восхвалил глупость. Глупость – это то же безумие. Как утверждал писатель Себастьен-Рош Николя де Шамфор: «Три четверти безумств на поверку оказываются просто глупостями». Авторы античной и классической литературы противопоставляли ее мудрости и рассудительности, но глупость не является абсолютной противоположностью или обратной стороной рассудительности. Дурак любит рассуждать и зачастую рассуждает слишком много, как подтверждает Кризаль в «Ученых женщинах»: «И рассуждением рассудок выгнан вон». Глупец – это не только minus habens [44] , это также человек, который слишком много глупит и тем самым переходит границы разумного, выходит за рамки приличий в области рассудка. Он не является адекватным или неадекватным (а вздор – это вид неадекватной речи).

Тема глупости как чрезмерной рассудительности раскрывается великими моралистами эпохи классицизма от Брюйера до Вовенарга, а также такими известными сатириками, как Свифт или Вольтер. Но у них эта чрезмерность всегда изобличалась во имя правильного использования здравомыслия, заложенного самой природой и направленного на исправление обманчивых чувственных порывов. Романтики, напротив, превозносят силу и ценность чувства и критикуют холодный рассудок. Они не только восхищаются безумством, но и отождествляют глупость со здравым смыслом. Кант считал, что рассудок, пытающийся выйти за пределы опыта, неизбежно впадает в иллюзию. Шопенгауэр, а затем Ницше развили эту идею, утверждая, что рассудок по природе своей чересчур рассудителен и поэтому глуп. Идею подхватил современный автор Жорж Пикар своим высказыванием «сам по себе рассудок глуп» [45] . Великие писатели XIX века, с Флобером в первых рядах, снова вернутся к теме глупости. Омэ, Бувар и Пекюше (а через них и буржуа-обыватели) очень рациональны, даже слишком. Их воля всегда одерживает верх над рассудком, хотя последнего у них в избытке.

В своей замечательной «Настольной книге о глупости» Ален Роже развивает тему «самодовольного рассудка»: надменный дурак считает, что человеку достаточно быть умным [46] . Глупость, по его мнению, олицетворяет (выставляя на посмешище) основные законы логики: тождества, противоречия, исключенного третьего. Дурак хочет, чтобы любое предложение было правдивым или лживым («ты меня любишь или нет?»), он не терпит противоречий («нельзя одновременно иметь какую-то вещь и ее противоположность»), и главное – он очень любит тавтологию («дело есть дело», «еврей есть еврей»). Флобер и Блуа особенно хорошо видели эту отождествляющую природу буржуазной глупости, которая находит удовольствие в штампах и избитых истинах («все артисты – несерьезные люди»). В этом проявляется честолюбие дурака, удовлетворение от тавтологии, которая ни о чем не говорит, потому что всегда верна. Тавтологию употребляют, когда не хотят сказать ничего важного и толкового, а лишь напомнить о том, что вещи идентичны самим себе: «деньги есть деньги», «женщина есть женщина» – и справедливо замечание Брассенса «если ты дурак, то ты дурак». Здесь тавтология приближается к вздору, пустой болтовне, бесстыдно выставляющей себя напоказ. Это также признак еще одного вида глупости – твердолобой, примером которой является глупость военная, по природе своей авторитарная (Грэм Олрайт поет: «Сил больше не осталось, а старый хрен велел идти вперед»).

Стереотипное мышление характерно для всего мира, это мышление толпы, которой романтики противопоставляют человека, способного во имя искусства противостоять всеобщему обезличиванию. Но в XX веке (и еще больше в XXI) даже искусство становится глупым и фальшивым, как, например, китч – вид глупости по отношению к красоте, болезнь эстетического восприятия [47] . Но главное – глупость теряет свои индивидуальные черты, как это было еще в XVII и XVIII веках, и становится массовой. Порождение вздора, ранее свойственное только прессе, становится настоящей эпидемией в СМИ, интернете и социальных сетях, которые распространяют его в таких огромных дозах, что превращают в политическую силу. Все это становится частью эпохи постправды, которую было бы правильнее назвать эпохой вздора: возникновение определенного типа речи и мышления, для которых истина больше не имеет значения, важен лишь производимый эффект. Вздор одновременно глуп, потому что неконтролируем, и изворотлив, потому что находится на службе политических стратегий и пропаганды.

Если первопричиной глупости является чрезмерная рассудительность, как мы можем доверять рассудку, чтобы противостоять ей? Перед этой дилеммой оказались все мыслители, которые – от Ницше до Хайдеггера, от Сартра до Фуко – обвиняли рассудок и эпоху Просвещения в том, что они породили массовую культуру, технику и тоталитаризм. И зачастую решали ее, предпочитая, как и романтики, иррационализм. Но болезнь под названием «глупость» невозможно вылечить отказом от рассудка. Для этого необходимо критическое мышление, осознающее ее пределы.