Чтение онлайн

Дело в том, что установка, как это не раз было отмечено [59] , является не переживанием частного характера или же каким- либо определенным моторным актом субъекта; она является специфической модификацией субъекта как такового, т. е. как целого, и поэтому не имело бы смысла представлять ее в виде интеллектуального или другого какого-либо психиче­ского процесса. Зато она выражает целостную готовность субъекта к определенной активности. Поэтому нельзя ска­зать, что установка во всех случаях обозначает понятие од­ного и того же содержания: без сомнения, установка и та ак­тивность, в которой она реализуется, существенно связаны друг с другом, и понятно, что в каждом отдельном случае мы говорим об установке той или иной активности.

В случае нашей задачи вопрос касается речи. Следова­тельно, нам ничто не мешает, наоборот, все толкает к этому — считать установку не чуждой языку реальностью, а видом действительности, имеющим свое определенное место имен­но в языковом мире. Но если это так, если, с другой стороны, язык со всеми особенностями строится на основе установки, то бесспорно, что фактор, определяющий языковые законо­мерности, мы должны подразумевать не за пределами сферы языка, а внутри, в недрах самого языкового мира. Следова­тельно, концепция внутренней формы языка, опирающаяся на понятие установки, дает возможность признать языкозна­ние независимой, самостоятельной наукой.

Таким образом, две чрезвычайно важные особенности установки — с одной стороны, ее целостный характер, а с дру­гой — существенность ее связи с той активностью, по отно­шению к которой она является установкой, — подтверждают мысль, что конкретное содержание внутренней формы язы­ка мы должны подразумевать именно в установке.

3. Однако имеется и третье требование к внутренней фор­ме языка — ей должно быть под силу сделать понятным факт объединения в языке двух противоположных моментов — психологического и логического. Что дает нам понятие язы­ковой установки в этом отношении? Иными словами, перед нами стоит вопрос об отношении языка, как объективного и логического, и речи, как субъективного и психологическо­го, — вопрос об основах их объединения в понятии языка (в широком смысле). Этот вопрос, как вопрос о взаимоотно­шении языка и речи, был поставлен еще Гумбольдтом (язык как «энергия» и как «эргон»). Несмотря на это, он и поныне не считается окончательно решенным.

И действительно, что такое язык? Является ли он лишь названием, обозначающим единство фактов речи, и, следо­вательно, не является ничем реальным, а только научной аб­стракцией, или же он действительно является объективно существующей реальностью» не имеющей ничего общего с субъектом и отдельными процессами, происходящими в нем?

Попытка научно обосновать возможность первого реше­ния вопроса принадлежит Герману Паулю, а второго — Фер­динанду де Соссюру.

Ипсен так характеризует учение Пауля по этому вопро­су: «Своеобразным элементом языка всегда и всюду являет­ся особая парная связь представлений звука и содержаний представления. Однако его единственной действительнос­тью является совокупность всех индивидуальных выраже­ний; по существу язык не является ничем иным, кроме сово­купности проявлений языковой активности всех индивидов в их взаимном влиянии». От этого надо отличать носителей языка, «организмы индивидуального представления», кото­рые составляют образования совокупности всего когда-либо сказанного или услышанного и включены в длительный про­цесс изменения: «чрезвычайно сложные психический образо­вания... многократно переплетенных друг с другом групп представлений, которые даны в готовом виде бессознатель­но и актуализируются в речи» [60] . Таким образом, язык, соглас­но Паулю, должен быть выведен из речи. На самом деле су­ществует только говорение, т. е. акт речи; то же, что можно было бы назвать языком в узком значении этого слова, — сравнительно длительный «организм представлений» в субъекте, — выведен из совокупности актов речи как ее ре­зультат. Он находится в такой зависимости с этой последней, «как представление памяти с актуальной связью представле­ний» (Ипсен).

Концепция языка Пауля в сущности даже не касается на­стоящей проблемы или же, в лучшем случае, лишь односто­ронне решает ее. Поэтому неудивительно, что сегодня редко кто серьезно ее учитывает. Пауль все внимание направляет на обоснование языка как акта, как речи, а второй член про­блемы, более важный и непонятный, — вопрос о собственно языке — он оставляет почти нетронутым. Действительно, в этой концепции остается совершенно необъяснимым, как и почему переживается «единство сказанного и услышанного» членами определенной группы, несмотря на различие их речи, все-таки как одно и то же. Как и почему законы и пра­вила языка зависят не от речи или говорящего субъекта, а, на­оборот, речь и говорящий субъект зависимы от законов и пра­вил языка?

Единственное имеющее для нас значение из того, что Па­уль говорит о языке, это то, что, по его мнению, носителем языка должны считаться «организмы подсознательных пред­ставлений», которые проявляют свою активность в виде речи. Все, что общо и обязательно в языке, что принуждает переживать его как объективную и не зависящую от нас ре­альность, — все это мы должны искать в сфере этих «орга­низмов бессознательных представлений». Но дело в том, что они, как остатки когда-то актуальной речи, существенно ничем не отличаются от обыкновенных явлений речи и не со­держат ниче! о такого, что сделало бы понятным, почему язык имеет объективный, стоящий выше говорящего субъекта, не зависящий от него, обязательный для всех характер. Несмот­ря на это, одно все же ясно и отчетливо показано в учении Пауля, именно то, что язык действительно исходит лишь из отдельных случаев речи, что какой бы общей и обязательной природой ни обладал язык, он не является ничем иным, кро­ме совокупности «сказанного и услышанного». Однако как и почему язык, несмотря на это, все же существенно отлича­ется от речи, — этот вопрос Пауль оставил нетронутым.

Зато Соссюр преимущественно касается именно второго члена проблемы — языка. Он в первую очередь заинтересо­ван вопросом: что устанавливает в хаотическом многообра­зии речевых явлений определенный порядок и единство? В речи его интересует этот момент порядка и единства, т. е. язык в узком значении этого слова. Он отмечает, что расчле­ненные звуковые знаки находятся в неразрывном взаимоот­ношении и определяют друг друга, в результате чего намеча­ется сфера самодовлеющих, независимых связей форм, за­рождается то, что называется языком (Jangue). Понятно, что язык, как сфера взаимоотношения знаков, определяющих себя как независимая, основанная на себе сфера форм, не учитывает индивида. Зато этот последний вынужден в каж­дом частном случае речи безоговорочно подчиниться требо­ваниям и нормам языка как своеобразной системы порядка.

Таким образом, речь, согласно концепции Соссюра, совер­шенно лишена независимости: она не является ничем, кроме простой манифестации языка.

Значительной заслугой Соссюра должно считаться то, что он подчеркнул факт языка как объективную реальность, не зависящую от индивидуальной речи. В настоящее время ни­кто не сомневается, что язык действительно является такой реальностью. Однако это совсем не означает, будто бы речь как индивидуальный, психологический процесс не имеет никакой ценности при рассмотрении проблематики языка. Недостаток Соссюра, как и Пауля, заключается именно в этой односторонности. В концепции как одного, так и другого между языком н речью проложена непроходимая про­пасть, и оба пытаются углубить эту пропасть, но один углуб­ляет ее со стороны речи, а другой — со стороны языка.

Ипсен совершенно справедливо замечает в отношении обеих этих концепций: «Обе попытки решения вопроса несо­стоятельны: они не учитывают бесспорного факта языково­го мира. Более того, в последующем протекании процесса мышления они частично сводят на нет друг друга. Невозмож­ным кажется выйти из речи и создать правомерное понятие языка, так же как и наоборот — совершенно невозможно, ис­ходя из понятая языка, прийти к речи» [61] .

Несмотря на правомерность этого замечания, попытка са­мого Ипсена решить вопрос языка и речи, можно сказать, по существу стоит перед такой же трудностью, какую он отме­тил в отношении концепций Пауля и Соссюра. «Мы исходим из следующего положения, — говорит он. — Речь и язык не могут быть каким-либо образом сведены друг к другу, каж­дое из них является существенно своеобразной и самостоя­тельной реальностью» (с. 61). Поэтому языковая действи­тельность в каждый данный момент должна быть рассмотре­на или как язык, или как речь и ни в коем случае как то и другое одновременно. Если мы будем исходить из формы языка, то языковая действительность предстанет в виде осу­ществления, или "эргона", если же — из речи, то она будет понята как категория процесса, или "энергии"».

Одним словом, Ипсен думает, что язык и речь представ­ляют собой противоположные моменты, однако оба входят в понятие языковой действительности как ее диалектические члены. Как видим, языковая сфера в концепции Ипсена яв­ляется не единством противоположностей, существующих реально, а соответственно тому, с какой точки зрения посмот­рим на нее, предстает перед нами целиком или в виде продук­та («эргон»), или в виде процесса («энергия»). Таким обра­зом, поскольку Ипсен с самого же начала признает факт су­ществования непреодолимой пропасти между языком и речью, он бессилен объединить их хотя бы как диалектические члены в понятии единства языковой сферы: язык и речь фактически остаются чуждыми друг для друга, и простой факт языковой действительности опять остается необъясненным и непонятым.

4. Посмотрим теперь, какой вид принимает проблема язы­ка и речи в свете теории установки. Если в основе слова, как мы убедились выше, действительно лежит установка, то с са­мого же начала становится понятным, что слово имеет двой­ную природу, что оно является и субъективным и объектив­ным, что, в частности, для обозначения одного и того же со­держания можно употреблять несколько различных слов, однако под каждым из них всегда подразумевать один и тот же предмет.

Дело в том, что в структуре установки отражены два фак­тора — потребность субъекта, благодаря импульсу которой устанавливается связь с действительностью (субъективный фактор), и сама эта действительность, которая находит отра­жение своей целостной природы в установке (объективный фактор): установка, с одной стороны, носит признак субъек­та, но, с другой стороны, отражает и объективную реальность. Поэтому понятно, что какую-нибудь ее реализацию, скажем, возникшее на ее основе слово, с одной стороны, мы должны считать чисто субъективным фактом (поэтому оно всегда имеет случайный характер и возможно, чтобы оно было и иным, как это, например, было подтверждено в случае со сло­вом «слон» в санскрите), но, с другой стороны, — отражением чисто объективного положения вещей (слово всегда отра­жает объективную действительность, правда, в случае раз­личных потребностей — с различных сторон, по все же всегда одну и ту же реальность, как это имеет место в вышеуказан­ном случае «слона»: несмотря на разность наименований, всегда подразумевается один и тот же предмет).