Чтение онлайн

Карво оторвал взгляд от какого-то сценария.

— Спасибо, — учтиво сказал Чатти. — Так вот, как историк, считаю, что глава десятая не лезет ни в ка-кие ворота. Да, устраивали массовую резню. Даже несколько раз. Альбигойцев извели под корень. Но сценария, увы, отсюда не выжмешь.

— Массовую резню, — повторил Карво. — А причина? Можешь привести конкретный пример?

— Пожалуйста. Страница 337. Кровосмешение, — сказал Чатти. — Брат и сестра разлучены при рождении религиозными фанатиками, потом встречаются и женятся, ни о чем не подозревая; в Тулузе ее насилуют, они решаются бежать, но, когда добираются до Пиренеев, их выдает инквизиции некая Клотильда де Сан-Северино, обоих пытают. Примерно так.

— Пытки? — вскинул глаза Карво. — Кровосмешение? Ты эти страницы пометил? — Голос его стал мягче: — Моя сестра, Чатти, никогда бы не допустила, чтобы ты дошел до такого состояния. Будь другом, навести эту женщину — сам понимаешь, долг вежливости.

— Ладно, — сказал Чатти.

Карво виновато опустил глаза, что случалось с ним весьма редко.

— Ты с ней знаком? — спросил Чатти.

Карво хмыкнул что-то неопределенное.

"Эта женщина", Кристина Джонсон, укатила, однако, в свой парижский особняк, но через две недели сама явилась к Чатти. Беседа длилась более часа.

В тот же вечер Чатти не проскользнул, как обычно, в кабинет Карво, а вступил, широко распахнув двери и церемонно закрыв их за собой. Затем молча прошел к самому дальнему дивану, сел и задрал ноги.

— Что-то мы уж больно молчаливы, — сказал Карво.

— С тобой когда-нибудь происходили чудеса? — спросил Чатти.

— Сколько угодно, — сказал Карво.

— Да, знаю. Со мною тоже. Спрошу по-другому: ты когда-нибудь встречал свою первую любовь лет пятнадцать или двадцать спустя?

— Впервые я влюбился еще в колыбели, — сказал Карво. — Не помню.

— Речь не о детских шалостях. Я имею в виду первую взрослую любовь. Так встречал или нет?

— От такого чуда господь уберег.

— А вот у меня она как живая стоит перед глазами, — сказал Чатти. — Маленькая, толстая, в очках, лицо прыщавое, плащ в каких-то пятнах, мрачная от избытка целомудрия, сутулая. (Кстати, как раз это даже красиво. Многие девушки даже специально сутулятся — для привлекательности. Каждая экспериментирует по-своему, обучаются, так сказать, ремеслу.) Под плащом у нее черный грубый свитер, груди нет, вернее, вместо нее какие-то шерстяные комки. Свитер велик. Походка как в школьном строю: "Девочки! Шагом марш! Все идут за Дианой". И потом, никогда не удается побыть с ней наедине. Вечно при ней какая-нибудь подружка, обычно смазливень-кая, но по какой-то дурацкой причине она тебе не нравится.

— Ближе к делу, — сказал Карво.

— И ты, конечно же, никогда не встречал ее с тем человеком, за кого она в конце концов вышла замуж. Он тебе представляется эдаким трудягой, скажем, владельцем небольшой электромастерской, живут они… да ты и сам прекрасно знаешь. Четверо детишек превратили садик перед домом в черт-те что. Всегда строила из себя всезнайку и недотрогу. Только, бывало, и слышишь: "Нет, Карво. Убери руки, Карво".

— Это-то я помню. — Карво придал своему лицу мученическое выражение. — Слушай, Чатти, кончай треп. Ты прекрасно знаешь, что тема "кухонной лохани" уже вышла из моды.

— Я только что виделся со своей первой любовью, — сказал Чатти. — Можно мне выпить? Не тянись к кнопке. Сам налью.

Чатти пошел к бару, массивному сооружению, стилизованному под западный фасад готического собора, но без изваяний святых.

— Ясно, почему ты отбрыкиваешься от разговора, — сказал Чатти. — Часа два тому назад, до прихода Кристины, я бы и сам взбеленился. Исключая владельца электромастерской и четырех детей, я обрисовал тебе точный портрет. Но, черт побери! Отвратительная гусеница превратилась в бабочку. Если бы это случилось с ее смазливой подружкой Анной, я бы не удивился, но Кристина… Свершилось чудо. Я, видимо, тоже здорово переменился. В приемной она почему-то объявила, что пришла по вызову сэра Артура Чаттертона. Кстати, она вовсе не жена французского посла.

— А кто сказал, что жена? — удивился Карво.

— Вот те на… ну да ладно. Она не только прелестна. Она умна. — Голос Чатти стал печальным. — Вкупе с остальным — это уж слишком.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Карво. — Есть масса умных женщин.

— Я не имел в виду ее ум, — сказал Чатти. — Я имел в виду ее деньги. Она очень богата. Я имел в виду ее наряды. У кого из твоих знакомых дам-историков пальцы усыпаны изумрудами, кто из них выписывает платья и шляпки прямо из Парижа, у кого особняки в Лондоне и Париже и кто на зиму едет в поместье дорогого брата в Тулузу? На ней была шляпка словно воздушный именинный торт и очень короткое платье. Но платье надевают, а она из него вылезала, уже высвободила левое бедро и правое плечо. Оранжерейная лилия в огромных, как окна, очках. Ни жиринки. Бабочка — да что там — стрекоза! — сказал Чатти и закашлялся.

— Ты слишком много говоришь.

— А узнал я ее, когда увидел зубы, — печально сказал Чатти. — И по голосу, словно замороженному в холодильнике. Голос совсем не изменился. И сразу нахлынуло прошлое: Кристина, ее смазливая подружи ка Анна и я вновь сидим у "Липпса".

— Замужем? — спросил Карво.

— Да. Муж — какая-то шишка в министерстве иностранных дел, зовут Ронни.

— Что, — сказал Карво, — от ворот поворот?

— Да нет, — сказал Чатти. — Через неделю, когда они вернутся из Шотландии, я приглашен к ним на обед. Они едут с визитом к Лок-Ломондам.

Оба подбородка Карво вскинулись кверху.

— И я там бывал, — сказал он.

— Ну и как принимали? — съязвил Чатти. — "Боллинже", "Мутон Ротшильд" [2] …

И вновь Чатти на диване в кабинете Карво.

— Помнишь разговор о муже твоей первой любви, — спросил Чатти, — о том, кто заменил тебя в любящем, но разбитом тобой сердце, владельце электромастерской или, там, ателье проката телевизоров…

— Ничьих сердец я не разбивал, — сказал Карво, отрывая глаза от корреспонденции, — но кредиторы наверняка разобьют мое сердце.

— Представь, что ты опять в Париже. Девушка блестяще окончила Кембридж, но не вылезает из Национальной библиотеки. Глаза красны от напряжении, постоянно голодна. Иногда стрельнет у тебя десять или двадцать франков. Ты свидетель дней гусеничества этой мисс Сорбонны, твоей подруги, а она вдруг начинает избегать с тобой встреч на бульваре Сен-Жермен и гуляет по ночам, нарушая тишину шарканьем. С ней долговязый юнец в грязном плаще, который все время на нее натыкается, так как идет как-то боком и, о чем-то рассуждая, нагибается над ее макушкой, словно щиплет травку, хотя щипать там откровенно нечего: волосы жиденькие. Тесня ее то к краю тротуара, то к стенам домов, сплошь утыканным объявлениями, гласящими: "Развешивать объявления запрещено", он говорит, к примеру, о Германтах… А ты с горечью говоришь себе: "Два сапога действительно пара: и зубы у них похожи, и очки одинаковые. Их так и тянет друг к дружке".

На столе зазвонил один из телефонов.

— Карво, — сказал Карво, наваливаясь всем телом на стол. Внезапно голос его стал жалобным: — Нет, дорогая. Да, дорогая. Не стоит, дорогая. В таком случае непременно, дорогая.

Он осторожно опустил трубку и, часто моргая белесыми ресницами, медленно сполз в кресло. На побледневшем лице застыла маска великомученика.

— Это Долли звонила, — сказал он. — Так о чем бишь ты?

— Я говорю, — Чатти повысил голос, — что живут они в шикарном особняке! Куда ни глянь — Пикассо, Ренуар, Сезанн, Сутин. Особняк утопает в зелени и цветах. Самое красивое место на Кресенте! Слуга вносит шампанское, и появляется сам господин советник из министерства иностранных дел.