Чтение онлайн

— Э-т-т-о еще кто?

— Я же тебе говорил. Супруг, Ронни.

— Появляется, — продолжал Чатти, — и начинает щипать травку на твоей голове. Он молод, но рано облысел, говорит эдак доверительно и кивает при каждом твоем слове, хотя явно любуется собой. Когда в комнату вплывает она, он восклицает: "Правда, хороша?" Она в платье из двух языков пламени. Один язык затянут петлей меж ног — но этого не может быть! — и весь вечер ты ломаешь себе голову, как она все-таки сумела надеть это платье. Входя, она говорит: "Песик!" А он смотрит на нее и говорит: "Киска!" Они только что приехали из Шотландии через Вену и Париж.

— Кто еще был? — жадно спросил Карво.

— Никого, — ответил Чатти. — Если не считать его сестры Роды. Приехала в Лондон на несколько дней за покупками. Приятная женщина, чуть старше брата, вылитая гравюра Джордж Элиот — тяжелые темные волосы, прямой пробор, викторианская брошь, словом, романтический идеал. Из породы тех, кто подолгу беседует с садовником, обожает прогулки в лугах, заседает в местном комитете по образованию. К тому же она страстный ботаник. Случайно заговорили о пионах в вазе, и она их назвала "пеонии". Сдержанна и скромна. О пионах сообщила, что их завезли в Корнуолл монахи ордена св. Михаила. В тринадцатом веке. Вряд ли она тебя заинтересует, Карво, она — сама добродетель.

— Она меня и не интересует, — сказал Карво.

— Пока все очень мило и пристойно, — продолжал Чатти. — Вдруг Ронни говорит: "Ну-ка, Киска, покажи им!" — и в предвкушении облизывает губы и потирает руки. "Ой, Песик, — говорит она, — можно пошалить? Это шляпки, Чатти. Я ограбила весь Париж. Идемте".

И Чатти поведал, как ее маленькая и хрупкая с виду ладошка — кожа да кости — стальным обручем сжала его ладонь, как он едва не отдал богу душу, пока поднимались по длинной витой лестнице, но не столько от подъема, сколько оттого, что ноги по щиколотку вязли в желтом лестничном ковре. Наконец вчетвером они вошли в просторную спальню с тремя огромными окнами, одно из которых, в фонаре, словно парило над газонами Кресента. Чатти стал разглядывать стены комнаты, и ему показалось, что он в джунглях Бирмы. Он бы не удивился, сказал он, если бы увидел лиловые задницы мандрилов на ветвях. Косматые шкуры царей джунглей устилали пол. По ним, словно корабль Клеопатры, плыла огромная золотистая кровать. Сестра Ронни тихо отступила в сторонку. Она, вероятно, уже видела представление и явно не одобряла его. Ронни в предвкушении невероятного чуда, словно должно было свершиться удивительное волшебство, даже кивать перестал и застыл с разинутым ртом. Кристина же подбежала, почти подлетела к одному из гардеробов!..

— Про гардеробы не надо, — сказал Карво.

…рванула дверцы, и на пол, словно огромный ворох лепестков, высыпалось около сотни шляпок. "Я от удивления выплеснул на себя все шампанское", — сказал Чатти. "Она их все будет носить", — говорит Ронни, затем обращается к ней: "Киска, как твоя спинка? Ей нельзя переутомляться". "Песик", — говорит она и недовольно надувает губки. Рода, сестра, все еще стоит в сторонке. К шампанскому даже не притронулась. У нее завидное здоровье, она обожает прогулки на свежем воздухе, но, когда низвергнулся водопад шляпок, лицо ее побагровело и она начала задыхаться, словно превозмогая боль в груди. Дело, очевидно, в лестнице. Плохо с сердцем. Шутка ли, подняться по всем этим ступеням.

Тогда Чатти решил ее отвлечь и спросил, где она живет, и она ответила, что в Бате, а он сказал, что у его тетки под Батом ферма и в выходные дни он часто туда наезжает. "Насколько мне помнится, вы тоже родом из Бата, — обратился он к Кристине, — воистину мир тесен".

— Будь всегда начеку, Карво, когда разговариваешь с женщинами. Учись, пока я жив, — сказал Чатти. — Она заявила, что я путаю ее с Анной. Анна, мол, родом из Бата, она же родилась в Йоркшире.

— Ну и что? — спросил Карво.

— Тебя когда-нибудь испепеляла взглядом твоя первая любовь? — спросил Чатти.

Карво перестал слушать, тогда Чатти взял быка за рога:

— По пути вниз разговор зашел об альбигойцах.

Ронни притиснул его к небольшому этюду Сутина с таким видом, словно собирался сообщить сверхсекретные данные о правительстве иностранной державы. "Двенадцатое столетие — актуальнейшая тема, — говорит он. — Это мир сегодня. Религиозные войны, массовые убийства, порабощение малых народов. Инквизиция. И так на протяжении столетия. Альбигойцы воззвали к милосердию папы". "Ох, уж этот подлый папа Иннокентий", — вмешивается в разговор Кристина. "Типичный диктатор, — наступает Ронни. — Все предал огню и мечу. Провансальские аристократы гибли сотнями".

Выяснилось, однако, что некий либерал, герцог Аквитанский, пытался сохранить мир, но убийство Петра де Кастельно [3] дало повод папе направить своих штурмовиков на юг Франции.

"Он, кажется, был кузеном папы, — говорит Кристина мужу, затем обращается к Чатти: — Джонсоны родом из Тулузы".

"Из Патни [4] ", — перебивает сестра.

"Это можно выяснить по архивам цистерцианцев [5] или проверить по Шмидту или Вассету" [6] ,— говорит Кристина.

Возникает пикантная ситуация, сказал Чатти. Историку с экстравагантной внешностью belle laide [7] — особенно ее портили зубы, — чувствовавшему себя в XIII веке как рыба в воде, бросала вызов скромная любительница ботаники.

— Было ужасно интересно, — сказал Чатти. — Напомнило былые дни в Париже. Боюсь, дамы не в ладах.

Лицо Карво изобразило страдание.

— Все кончилось благополучно, — сказал Чатти. — Положение спас Ронни. Прирожденный дипломат. Перевел разговор на катаров, стал мне рассказывать о детях солнца и детях тьмы, а потом перешел к перфекти [8] .

Карво насторожился.

— К сорту сигар это не имеет отношения, — сказал Чатти.

Джонсоны пригласили Карво на обед.

— Это не женщина, а магнит, — заявил Карво на другой день. — И насчет рукописи ты не прав. Я прочел, что ты отчеркнул. В высшей степени О’КЕЙ! Отличный сюжет. И какой размах.

Когда в речь Карво затесывались американизмы, Чатти знал, что вскоре начнется очередная горячка — съемки нового фильма.

— Мне кажется, — сказал Карво, — она на тебя в обиде. Ляпнул что-нибудь?

— Видимо, непочтительно прошелся по тринадцатому веку, — сказал Чатти.

— Да нет. Тут что-то посерьезнее, — сказал Карво.

— Мы тогда ушли вместе с Родой. Немного прошлись по парку, — сказал Чатти. — Может, из-за этого. Рода — просто чудо! Знает названия всех цветов. Чуть полновата для тебя, Карво. К тому же сорок. Типичная английская леди. Сплошь традиции и лицемерие. Снаружи полное спокойствие, но знаешь, в тихом омуте… когда такие говорят о соседях, не разберешь, речь идет о людях или рододендронах, а Уинстенли [9] — это порода коров, комитет народного образования или спаржа. Отличный ботаник: точно знает, какое растение к какому семейству принадлежит. Людей различает по этим же принципам. Одно плохо — так и рвется всем помогать. Прекрасный летний вечер, а она выспрашивает у меня имя профессора Кристины в Париже: какая-то ее соседка собирается, видите ли, посылать туда свою дочь.

— О чем ты говоришь? — спросил Карво.

— О любви, — сказал Чатти. — Но не в твоем смысле. Вот такую женщину я бы, пожалуй, мог полюбить.

— Мне нужен сценарий по этой рукописи, — сказал Карво.

Так началась альбигойская горячка в жизни Карво. Он бредил казнями, пытками, кровосмесительными браками и… Кристиной. Злодеяния, любовь и церковь, средневековые ругательства и замки — все смешалось в его голове. Через месяц он купил картину Ван-Гога — одну из нив под ветром, написанных художником в сумасшедшем доме, — и наотрез отказался назвать ее цену. Картина отвечала его настроению. Вместе с невольными грешниками, братом и сестрой, он исколесил Пиренеи. Повсюду, где появлялся он — в шикарных ресторанах, на посольских приемах, балах, — бывали Кристина и ее муж. Они и сами закатывали роскошные приемы.