Чтение онлайн

Именно безудержная игра фантазии, склонность к придумыванию «другой» жизни сблизила официанта из ресторана и почтенную, видимо, тяжело больную старую даму. Они придумывают себе романтическое прошлое, на ходу подхватывая реплики друг друга. Порой может показаться, что это воспоминания о реально бывшем. Но случайное замечание одного из них — «убедительно» — вносит поправку в восприятие читателя. Это не просто диалог официанта и старой дамы — это «сшибка» творческих индивидуальностей, в результате чего фантазия одного «воспламеняет» воображение другого. Чувствуется, что такое общение нужно обоим персонажам, а старой даме оно, быть может, продлевает жизнь.

Эти обойденные жизненными благами фантазеры живее и, с человеческой точки зрения, полноценнее тех, у кого как будто есть в жизни все — успех, благополучие, — но пуста душа и мертво воображение (как, к примеру, у Друда, о котором шла речь выше).

Немало рассказов Притчетта посвящено теме старости, старикам. В сборник вошел один из лучших рассказов на эту тему, вообще одно из самых удачных его произведений — новелла «Загулял». В ней особенно ярко проявилось умение прозаика передать намеком, штрихом, одной фразой чуть ли не историю жизни, судьбы персонажа. В прошлом у старика была, видимо, и обеспеченность, и положение, но не было друзей, была жена, но не было большой любви («она наводила на него скуку; это их накрепко связало»). Теперь, когда жены больше нет, он запоздало оценил счастье близости родного человека; когда его мир постепенно, но неумолимо отходит в прошлое, радость восприятия обычного, ранее не замечаемого, предельно обострилась. Старик не просто цепляется за ускользающую жизнь, он борется за полноценное существование, за право на собственное достоинство. Рассказ удивительно ярок, психологичен, пронзителен по своей интонации и — как всегда у Притчетта — ироничен.

Тема старости, у которой есть не только право на достоинство и независимость, но и на любовь, удачно решена в рассказе «На краю утеса», одном из поздних у писателя.

Любовь героя, старого мужчины, к молодой женщине — это попытка сильного духом и телом человека доказать себе, что он еще живет настоящей, полноценной жизнью, где есть место и опасности, и риску, и страданию, и ревности.

Любовь Ровены к нему — не жалостливая, снисходительная опека, а награда за нерастраченную силу чувств, обаяние яркой, незаурядной личности, больше того, молодая женщина старается завоевать право войти в его жизнь, в том числе в прошлое.

В рассказах последних лет тема любви — одна из ведущих. Она решена по-разному.

Грубоватая любовь фермера-вдовца Тома Флетчера к учительнице миссис Джексон, которая поначалу воспринимается окружающими как неуклюжий флирт и шокирует их (особенно дочь Тома, девушку тонкую и деликатную), оказывается искренним, подлинным чувством и покоряет эту внешне гордую и неприступную женщину, на самом деле просто не очень счастливую («Свадьба»).

Заурядные интрижки обретают под пером Притчетта неожиданную окраску: писатель добродушно посмеивается над своими героями. Беренис Фостер, преподавательница колледжа, привыкла считать своего любовника исключительным и неотразимым — пока не встретилась с его сварливой толстухой женой, которая в поисках неверного мужа бесцеремонно врывается к ней в дом («Чужой муж»).

Интересен прием высвечивания характера, который находит в этом рассказе писатель. Представление героини о себе, своем возлюбленном, их отношениях меняется в одну секунду — и не потому, что она узнает о неверности любовника, но потому, что его жена оказывается столь непривлекательной, даже отталкивающей. В результате пережитого эмоционального рикошета она и себя начинает видеть жалкой и некрасивой, а своего любовника — просто ничтожеством.

Собранные под одной обложкой лучшие и наиболее характерные рассказы В. С. Притчетта (а именно они представлены в книге) создают выразительную многоцветную мозаику, складывающуюся в цельную картину: особый мир героев писателя. Этот мир дает вполне законченное представление о таланте видного мастера «малого жанра», о его своеобразной манере и специфическом видении человека.

И. Васильева

Перевод М.Зинде

Муж собирался уходить на работу, когда принесли почту.

— Открытка от Элси, — сказала миссис Филипс. — «Жду в среду. Новости при встрече. Для тебя кое-что есть. Августа».

Она перевернула открытку. Средиземноморская бухта, похожая на голубую разинутую в крике пасть, по берегу до бурого лесистого мыса тянется белый городок. Высокий отель, там и сям виднеются виллы. А на переднем плане, разрезая бухту надвое, — сосновая ветка. Муж перестал чистить пиджак, взглянул на открытку, снова замахал щеткой. За десять лет, подумала она, он дочистил этот серый костюм только что не до дыр, аж весь лоснится.

Супруги посмотрели друг на друга, не одобряя ни чужой пейзаж, ни имя, которое взяла себе Элси. К «Августе» они так и не привыкли.

— Ну-ну. Ежегодная встреча. Тебе надо ехать, — сказал он и скрипуче засмеялся; обычно он смеялся, когда не было ничего смешного, и зрачки у него сужались до булавочных головок. — А не то все достанется горничной.

— И мальчишку придется взять. В среду он не учится.

— Детский билет на автобусе — вдвое дешевле. И потом, она ведь оплачивает тебе дорогу.

И он опять засмеялся.

— В прошлом году забыла.

Смех оборвался. Он нахмурился, задумался.

— А ты напомни. Проезд-то подорожал. Да и тащиться через весь Лондон! Когда я был маленький, хватало шести пенсов. Сойдешь на Бейкер-стрит, все на четыре пенса поменьше.

Он отложил щетку. Выглядел мистер Филипс моложаво, из коротких рукавов торчали красные руки, и он их сейчас возбужденно потирал, весь сияя при мысли об экономии, а жена благодушествовала сдержанно. На первых порах после свадьбы его скупость ошеломила ее, но теперь она ее одобряла. Скупость связывала их как любовь, сделалась смыслом их жизни. Стоило только подумать, как мыкается родня, и ее охватывала радость, что благодаря этому сквалыге почти забылся страх нищеты, томивший ее в юности. Она, конечно, замечала, какими взглядами окидывают его продавцы и соседи, когда он со слезами на глазах выторговывает какой-нибудь пенс и страдальчески пересчитывает сдачу на ладони. Но она стояла с ним и за него, упрямо, с гордо вздернутой головой, когда он с угодливым смешком канючил у прилавков и билетных касс. Если удавалось сэкономить, он хитровато ей улыбался, тер ладони о ляжки, и после десяти лет брака она стала ощущать в груди то же чувственное волнение, что и он.

— Не путайся под ногами. Завтра мы едем к твоей тете, — сказала она, когда сын пришел из школы, и протянула ему открытку. — На вот, посмотри.

Кухню затеняло фиговое дерево, тянувшее темные языки листьев прямо в окно. Дерево было старое, каждый год на нем появлялись плоды, наливались соком, дразнили надеждой, а потом желтели и падали в траву — лондонского солнца явно не хватало. Пошловатая бабенка из соседнего дома утверждала, что фиговые листики наводят человека на разные мысли, но миссис Филипс даже не понимала, о чем это она. Сейчас она гладила для завтрашней поездки нижнюю юбку, не сводя с утюга больших серых глаз, а мальчишка смотрел, как снует взад-вперед ее рука с родинкой у локтя. Сначала она выгладила черную юбку, затем лифчик и трусики; мальчик нетерпеливо наблюдал.

— Мам, а где тетин дом? — спросил он, взглянув на открытку.

— Тут. — Она разогнулась и ткнула наугад пальцем.

— Можно будет искупаться?

— Я же объясняла тебе. Мы не туда едем. У нас нет денег на путешествия. Тетя Элси живет там летом.

— А где дядя Редж?

Вот откуда жди беды — от этих его вопросов.

— Я уже говорила. Уехал то ли в Китай, то ли в Африку, словом, уехал, и все. И не пинай ботинками стул. Тебе их в школу носить. Другие покупать не на что.

Она резко отставила утюг.

— Завтра о дяде Редже не заикайся. Слышишь? Тетя расстроится.

— А когда мы к ней поедем?

— Завтра. Сколько раз повторять.

— На автобусе?

— На автобусе. Дай-ка мне твои рубашки.

Мальчик подал ей кипу рубах, и она снова взялась за глажку. Весь день она не присаживалась. На ней была черная нижняя юбка, вроде той, что она только что погладила, и, когда ее голые руки поднимали очередную рубашку, он видел под мышками волосы — более темные, чем растрепанные каштановые пряди над вспотевшим лбом. Его всегда поражало, как из неряхи мать превращается в эдакую картинку, особенно если перед выходом из дома надевает нарядную блузку и юбку. Приходилось ждать часами, пока, перебрав в шкафу все платья, она преображалась, становилась совсем иной женщиной.