Чтение онлайн

— Дорогуша, — как-то сказал я ему, — в целом Лондоне сыщется всего два человека, способных превратить мерзкую баптистскую молельню, да еще изукрашенную с венецианской пышностью, в китайскую пагоду. И они объединились в твоем лице.

— Ты хотел сказать — турецкую баню, голубчик? — сказал Эрнест. — И, кстати, почему два?

— Один — чтобы измыслить эту мерзость, второй — чтобы вынудить клиента раскошелиться.

— Знаешь, а ты порядком оплешивел с пасхи, — говорит он мне. — И давай-ка послушаем Моцарта, а?

Эрнест за работой — зрелище пугающее. Как правило, он не любил брать меня с собой, и все же мне не раз случалось видеть его в деле. Эрнест щуплый, невысокого роста, его тщательно уложенные волосы — не светлые и не седые, а какого-то не поддающегося определению пастельного оттенка — мягкие, точно кротовья шкурка. Они облегают его голову, как промокашка — допотопное пресс-папье. Борода Эрнеста схожа с теми безделушками, к которым у женщин руки тянутся сами собой. Голос у Эрнеста нежный, словно сигаретный дымок, и насквозь фальшивая манера слушать собеседника — чуть склонив голову набок — так что, когда, скажем, миссис Рэддок трещала языком, излагая, как она предполагает надставить книжные шкафы в столовой, Эрнест важно кивал с таким видом, словно пришел почтить память мало знакомого ему покойника. Эта его привычка скорбеть разом отрешенно и почтительно (для начала обежав глазами потолок, стены, окна и скосив презрительный взгляд на дверь, в которую только что вошел) повергала в смятение одну даму за другой. Они взбивали волосы, одергивали платье, стремясь вернуть себе присутствие духа; до этой минуты им и в голову не приходило, что их столовой, гостиной, да и всему их дому пришел конец, только вот похороны почему-то задержались.

— Да, миссис Рэддок, я вас понял. Но меня прежде всего беспокоят раздвижные двери — их высота.

Миссис Рэддок, отчаянная болтушка, недалекая и кокетливая, но с характером, до сих пор отлично знавшая, что ей нужно, была выбита из седла одним ударом. Слова Эрнеста открыли ей глаза: не в том ее беда, что она третий раз замужем, а в том, что она упустила из виду высоту дверей. А Эрнест довершил Удар.

— Какая жалость, что в этой комнате заменили камин, — укорил он миссис Рэддок.

— Муж разыскал этот камин в Уилтшире. — Убитая горем миссис Рэддок решила, не дожидаясь новых обвинений, свалить вину на мужа. Эрнест уже успел вбить клин между мужем и женой.

— Такие дома, как этот, строго выдержанные в стиле Регентства, с каждым днем встречаются все реже, — грустно заключил Эрнест. — Их сплошь и рядом губит небрежение. Я тут обставлял библиотеку в Глостершире, недурной домик георгианской эпохи, зал с куполом, с таким, знаете ли, небольшим сводом.

У миссис Рэддок купола не было, и она сконфузилась.

— Надо получше измерить высоту дверей, — сказал Эрнест. — Недопустимо, чтобы резьба по верху книжного шкафа была ниже их. В такого рода домах прежде всего важны уважение к традиции и гармония.

Железная рулетка Эрнеста взвилась по притолоке и, поерзав там, со свистом уползла в футляр. Миссис Рэддок попятилась. Уважение к традиции и гармония — именно их так недостает в моей жизни (казалось, говорил ее горящий взор), но откуда вам это известно? Не желая признавать свое поражение, она метнула на Эрнеста взгляд, где ироническая умудренность соседствовала с мольбой. Я брел за ними по пятам, меня обуревало желание уберечь Эрнеста и миссис Рэддок друг от друга; от Эрнеста это не укрылось. И когда мы направлялись к лестнице, ведущей в гостиную, он пронзил меня взглядом. "Не вздумай вмешиваться", — предупреждал его взгляд: за мной водился грех подбодрить клиента каким-нибудь предложением. (Однажды Эрнест сердито выговорил мне — это было уже в конторе: "Слишком ты рослый, голубчик. Неудивительно, что у тебя такой вялый вид".)

Мы остановились на устланной красным ковром лестничной площадке перед гостиной миссис Рэддок. Дверь была распахнута. Нашим глазам открылась гостиная. Эрнест застыл на пороге, тут же отвернулся, будто узрел нечто ужасное, и кивнул вниз, на столовую, которую мы только что оставили.

— Сплошь черная столовая, это чья идея: ваша или вашего мужа? — спросил Эрнест. Тон его предполагал, что речь идет о постыдном прошлом, напоминание о котором клиенту тягостно.

— Моя, — сказала миссис Рэддок, на этот раз в порыве раскаянья пытаясь взять вину на себя. — Это было десять лет тому назад, — сказала она, от растерянности перескакивая на свою биографию. — Когда мы переехали из деревни.

— Десять лет назад. — Эрнест кивнул. — Ну конечно, когда же еще!

И миссис Рэддок снова пала духом.

А еще через два визита, пока Эрнест любовался лепниной на потолке, она, держа его за руку, любовалась его бородкой, стремясь внести гармонию в свою жизнь. С миссис Рэддок Эрнест вел себя точно так же, как с миссис Джлоб, миссис Вандалл, да и со всеми остальными дамами. Эрнест брал их квартиры, их дома в свои руки, не знающие пощады руки художника, перевертывал вверх тормашками и творил заново. Да и с клиентами обращался точно так же. Сумрачные комнаты превращались в кишащие обезьянами джунгли, свет лился из девственно или недевственно белых ваз, сочился, подобно жемчужным слезам, и прорезал тьму ломаными, наводящими тоску лучами. Потолки возносились и опускались; там, где были сплошные стены, зияли альковы. Одно время он увлекался столовыми в стиле Пиранези и гнусными спальнями в языческом духе, которые до отказа набивал шкурами и разжигающей похоть козлоногой мебелью. Из чучел птиц он создавал леденящие кровь композиции, от чего дамы визжали со страху; устилал полы коврами "под тигра", от чего они сладострастно трепетали. Мебель помельче расставлял так, что она звала если не к разгулу, то к интиму, а крупную мебель умел разместить так, что итальянский собор не шел с ней ни в какое сравнение. Для нахрапистой, деловой дамы, вроде миссис Босс, он сооружал атласное гнездышко, до того кокетливое, что у гостя создавалось впечатление, будто здесь обитает хрупкое, болезненное создание с исплаканными, покрасневшими глазами, а отнюдь не наглая, тяжеловесная, рявкающая в телефон бабища, каковой она являлась. Эрнест проницал в тайное тайных своей клиентки, угадывал ее дотоле несбыточную мечту о совершенстве. И вдруг в этой дряблой с виду личности взыгрывал практик, и он твердо брал дело в свои руки. И тут уж они взирали на него — поначалу растерянно, потом сосредоточенно, потом серьезно, потом с вожделением. Вот он — тот, кто совьет для них гнездо, и, сами не понимая почему, они начинали шпынять мужей, когда те возвращались домой, а дома уже не было и в помине: там царил если не полный разор, то по крайней мере в половину комнат нельзя было войти. Толстосумы вляпывались в краску. Жены верещали: "Не ходи туда! Осторожно! Эрнест снял перила!"

"Эрнест"! — мужчины слышать не могли его имени.

Один-другой из тех, что попроще, выражали сомнение в его мужественности. Дамочки хмурились, пожимали плечами и сокрушались: большинство-де мужчин забывают, что женщина не только особа женского пола, но еще и носительница вечной женственности — лишь такие мужчины, как Эрнест, понимают это. И вот наконец час наставал — дом был завершен. Возьмем, к примеру, китайские палаты миссис Джлоб. Она остолбенела, не в силах сдвинуться с места, почти ничего не видя — блеск слепил ей глаза, которые сами горели, как алмазы, соперничая с окружающей ее обстановкой. Ей виделось, что до совершенства доведен не только ее дом, но и она сама. И, однако, загадочная грусть заволокла ее взор, что, собственно, неизбежно перед лицом совершенства. Говорят, когда ангелы глядят с небес на землю, они также печалятся об утрате. Желание снедало дам, заставляя миссис Джлоб сникать, миссис Вандалл вдруг обретать красноречие, а неугомонную миссис Рэддок трепетно вздыхать. Дом их теперь являл образец совершенства, им недоставало лишь одного. Чего же?

Эрнеста. Им был нужен Эрнест. Неделя за неделей, ласковый, но властный, он то появлялся, то исчезал. Создание мертво без своего создателя. Миссис Рэддок льнула к нему, миссис Джлоб что-то тихо лопотала, увлекая его в спальню, где собиралась задать решающий вопрос. Миссис Босс бесцеремонно наседала на него. Для нас наступил год неудач. Миссис Рэддок оставила третьего мужа, и нам вернули все наши канделябры, а их было немало. Мистер и миссис Джлоб, проведя не один год в склоках, разошлись: китайская гостиная была последней ставкой в их отношениях; комоды желтого лака отослали назад. Миссис Босс отбыла в Грецию. Банкиры и юристы засыпали нас письмами. Эрнеста провожали полные укоризны взгляды. Он был им нужен: одна желала, чтобы он блистал в ее гостиной; другая желала быть ему сестрой; третья — сделать его своим наперсником в пику мужу. Впрочем, к чему подробности? Он был им нужен. Решающий удар в тот год нам нанесла миссис Вандалл. Эту даму в расцвете сил и с душой нараспашку, чей бюст походил на оперную ложу и чья речь являла собой бодрящую смесь арии и бешеного речитатива, — эту даму застигли врасплох, в буквальном смысле врасплох, когда она, раскинувшись на кушетке в стиле Рекамье, гладила Эрнеста по прилизанным волосам, а он утирал ей слезы.

Застиг их мистер Вандалл. Она сказала, что утешает Эрнеста.

— Я ему говорю, — спрыгнув с кушетки, возопила миссис Вандалл, заключая мужа в объятья и утирая слезы разом, — я говорю ему, что не стоит так огорчаться, ну что из того, что он не такой, как другие мужчины, а Эрнест на грани срыва.

На лице мистера Вандалла как нельзя нагляднее изобразилось недоверие.

— Понимаешь ли, Гарри, но они это переживают, — взывала миссис Вандалл. — Эрнест это переживает, и все переживают.

Миссис Вандалл говорила правду, в той мере, в какой женщина вообще может себе это позволить. Тут необходима всего одна поправка: не она утешала Эрнеста, а он ее. Эрнест почти никогда не рассказывал мне, какие неприятности подстерегают его по окончании наших контрактов, но шила в мешке не утаишь. В нашем деле телефон не умолкает, и звонят, в основном чтобы посудачить. Мне частенько приходится приводить в чувство дам, павших жертвами Эрнеста, но от миссис Вандалл было не так легко отвязаться. Она врывалась в контору в отсутствие Эрнеста — рот разинут, грудь ходит ходуном, — все хотела побольше выведать у меня. Допрашивала с пристрастием. Из кожи вон лезла: открой перед ней душу, да и только. Я, естественно, отмалчивался.