Чтение онлайн

— Собираюсь.

— Я вам хочу передать флягу меда с дальней пасеки. Только он «дурной». Но вы не сомневайтесь — отстоится и есть будет можно. Лучшее лекарство! — Пчеловод поднял большой палец. — Будете мимо проходить, заберите. Я для вас флягу под камнем оставлю…

— А когда вас ждать обратно? — спросил меня капитан.

— К началу августа мне нужно вернуться. Пока поживешь один. Сможешь потерпеть?

— А чего терпеть? — рассмеялся Георгий. — Здесь жить — душа радуется… А вашу келью на Грибзе можно посмотреть? Очень любопытно…

— Тогда помоги мне в нее продукты на зиму забросить…

На следующее утро мы вышли в горы. У камня нас ожидал пчеловод. Укладывая мне в рюкзак тяжелую десятилитровую флягу, он давал советы:

— Батюшка, еще раз предупреждаю, это мед «дурной», сразу его не ешьте. Пусть он до зимы отстоится. А потом будет нормальный, я вам обещаю…

Он положил нам в рюкзаки несколько кружков сыра, приговаривая:

— Эти сыры свежие. Один кружок сразу съешьте, а другие на чердаке возле трубы повесьте. Они подкоптятся и не пропадут…

Я запротестовал:

— Василий Николаевич, прошу вас, хватит накладывать, а то я не дойду, тяжело будет…

— Ничего, ничего, своя ноша, как говорится, не тянет…

Он заботливо помог мне надеть огромный и тяжелый рюкзак.

По сырому осеннему лесу мы шли медленно и часто отдыхали.

— Таскать грузы, видно, не по мне, — признался капитан. — Не горный я человек…

Келья и поляна понравились послушнику, но безлюдье не пришлось ему по душе, и он заторопился вниз. Несколько недель я провел в палатке на обрывах Грибзского каньона, прорубая тропу. Чащи стояли стеной, и работа шла медленно. Все усилия я направил на то, чтобы не рассеиваться в молитве во время трудов и не терять внимание. Все это продолжалось несколько недель, пока не возникло странное ощущение забвения самого себя и всего мира: только падающая с высоты река, словно в замедленном кино, темно-зеленые заросли лавровишни, высокие с медвяной корой сосны и над ними — бездонный, словно застывший окоем неба с летящими по нему облаками. Молитва стала такой ясной и четкой, что каждое слово сливалось с ударом наполненного молодой энергией сердца. Каждое явление вокруг меня словно стало частью этой непрекращающейся молитвы: как будто вместе со мной молились и река, и качающиеся сосны, и зеленые дебри. Даже проплывающие над головой облака тоже были неразделимо связаны с этим удивительным состоянием души.

Но постепенно, словно капля за каплей, падающими в тихое озеро, в сердце проникли воспоминания об оставленном отце и о больном Старце. Со скорбью вспомнил я о предстоящей разлуке с горами. Утешала лишь радость встречи с отцом Кириллом и свидание с дряхлеющим отцом, каждый раз с нетерпением ожидающим нашей встречи.

То, что я увидел в скиту, напоминало корабельный порядок. В доме приятно поразила чистота, в огороде — ухоженность.

— Отец Георгий, как все у тебя опрятно и чисто! — не удержался я от похвалы.

— Морской закон! На теплоходе каждый день драил палубу — привычка! — шутил капитан. В углу его комнаты я увидел мольберт, кисти и краски. Он перехватил мой удивленный взгляд. — Икону пишу святого великомученика Пантелеймона. В Херсоне учился когда-то у одного народного художника…

Я внимательно рассмотрел незаконченную икону: прорисованные линии были идеальны, краски лежали ровно, а цвета говорили о хорошем чутье художника.

— Слушай, Георгий, да у тебя хороший глаз!

Он засмеялся, блеснув роскошными белыми зубами:

— Нет, это краски у меня хорошие и дают нужную насыщенность и глубину… Замечаю, что вы на зубы мои смотрите. А они у меня искусственные! — Собеседник вынул зубные протезы и помахал ими в воздухе. — В плавании, бывает, застудишь зубы, болят — мочи нет! Был у меня хороший друг — дантист. Он и посоветовал мне: вырви, мол, все зубы, а я тебе протезы хорошие поставлю.

С тридцати лет со вставными челюстями хожу и — никаких проблем! И вам так советую сделать…

Я лишь подивился такому оригинальному решению. За чаем мы обговорили мой отъезд.

— Оттягивать поездку больше не могу, впереди осень, — объяснял я капитану. — Нужно к старцу съездить и отца проведать. Потерпишь несколько недель, пока меня не будет?

Послушник воспринял мою новость спокойно:

— Как благословите, отец Симон, мне не привыкать… Займусь еще каким-нибудь рукоделием. Хочу из кровельного железа хорошую печь сделать для выпечки просфор и хлеба. Можно еще из нашего воска свечей отлить побольше… Благословите?

— Конечно. Бог благословит! — Мне стало радостно, что этот смышленый и расторопный человек нашел себя на новом месте.

В Сухуми меня обняла стареющая чета: оба вышли ко мне в монашеских подрясниках. Дьякон и матушка приняли монашеский постриг и с умилением рассказывали об этом.

— Ждали мы тебя, ждали, думали, ты нас пострижешь. Тут как-то приехал отец Паисий с гор и постриг нас. На монашество отец Виталий давно дал нам свое благословение, да мы не решались…

Я поздравил новопостриженных монахов и попросил их молитв.

— Уж мы молимся, отец Симон, не забываем… А ты куда собрался?

— К старцу нужно съездить и своего отца проведать.

— А что в рюкзаке везешь?

— Сыры и мед для подарков.

— Ты знаешь, что закон вышел: нельзя через границу продукты вывозить? Москвича Михаила, который церковь на Псху строит, летом задержали. Теперь он враг абхазского народа — за то, что вывозил в Россию ценные продукты…

— Что же делать? — растерялся я.

Монахиня Ольга взялась наставлять меня:

— А ты все время читай «Живый в помощи Вышняго», когда границу будешь переходить.

— Я Иисусову молитву всегда читаю.

— А отец Виталий благословил для таких случаев повторять девяностый псалом! — настаивала матушка.

— Ну, раз отец Виталий так говорил, хорошо, — согласился я.

Они перекрестили меня в дорогу, пообещав, что свеча в поддержку мне будет гореть у них перед иконой Матери Божией весь день.

Я поехал на границу с Россией. Огромная очередь плотно перекрыла подход к пропускному пункту. Таможенники проверяли все сумки. Некоторых, выезжающих из Абхазии с большим багажом, отводили в служебный вагончик, оттуда доносились возмущенные крики задержанных. Я принялся читать псалом «Живый в помощи Вышняго», но от волнения забывал слова и начинал молитву сначала. Приготовившись опустошить рюкзак, я начал снимать его с плеча.

— Монах? — спросил абхаз с автоматом за спиной.

— Монах, — ответил я, с тревогой ожидая следующих вопросов.

— Проходи, — устало махнул он рукой.

«Хорошая молитва! Не забыть, как она помогает, спасибо отцу Виталию и моим монахам за помощь и поддержку…» — с этим утешительным чувством я отправился на железнодорожный вокзал.

Дома радостный отец, попробовав мед, сказал:

— Медок сладкий, но еще слаще, сын, когда ты приезжаешь!

Мы сели обедать; поджаренная на сковороде картошка, батон и чай. Привезенный сыр украсил наш стол. На кухне я заметил бегающих тараканов.